Книга Ленинградцы, страница 47 – Владарг Дельсат

— Ну-ну, — слышу я, ощущая похлопывание по щеке, — не умираем. Это сон, только сон, приходим в себя.

Я знаю этот голос, это коллега Сергей, значит… С трудом осознаю — нет больше блокады, нет войны, а Алёнка… Где доченька?

— Папочка, не умирай! — кричит сквозь слёзы моя малышка, падая на меня. — Не умирай, папа!

— Живая… — шепчут мои губы. Кажется, я плачу.

— Папочка…. — шепчет Алёнушка, а я обнимаю её, прижимая к себе. Доченька, родная, живая… Живая, слава богу…

— Карточки приснились? — озабоченно спрашивает Варвара, но я пока не отвечаю — обнимаю моё маленькое чудо.

— Какие карточки? — сразу же интересуется мамин голос. Откуда ей знать…

— В войну в Ленинграде были карточки на хлеб, — отвечает ей коллега, и голос у неё просто пронизан болью. — Без карточек — смерть. Блокадникам, бывает, снится, что карточки украли. Известны случаи в истории, когда от таких снов… — она будто сдерживает слёзы.

— Нет, не карточки, — качаю я головой. — О карточках больница заботилась. Мне… Мне приснилось, что… что Алёнка…

— Папочка… — малышка обнимает меня изо всех сил.

Живая, моя хорошая, живая, а это самое главное. Мы со всем справимся и всё сможем, главное, живи, живи, чудо мое… Я не сдерживаю слёз, ощущая при этом какую-то слабость, разливающуюся по телу. Но я всё равно встану, я смогу, ведь Алёнушку покормить надо.

— Куда? — удивляется коллега Сергей. — Лежать! Неделю лежать и не думать шевелиться! Вместе с малышкой и полежите, очень она за папу испугалась.

Напугал я свою Алёнушку, сердце у неё от таких стрессов и заболеть может, я глажу её, успокаивая, а доченька рассказывает, как я страшно закричал, как взвыл буквально колдолекарский оберег и как она испугалась, что я сейчас умру. А ещё — не подпускала никого ко мне, стараясь меня растормошить, пока лекари не приехали. Она тихо-тихо шепчет мне на ухо, как ей страшно было от моего крика, а я извиняюсь за то, что заставил её так бояться.

— Княгиню покусала, — комментирует Сергей с явно слышимой улыбкой в голосе, — только нас и подпустила.

— Ну это понятно, — киваю я. — Вы врачи, а мама нет, вот доченька и подумала, что она меня хочет…

— Да, ребята, грустно у вас с доверием, только вы друг у друга и есть, — вздыхает Варвара.

— Как так? — удивляется мама, вот только голос у неё спокойный.

Я очень хорошо умею определять, что человек ощущает на самом деле. До войны это было необходимо, чтобы отделить у пациентов правду от вранья, во время — бандита от того, кому действительно плохо. Так вот, на глазах мамы сейчас слёзы, но голос спокойный, он звучит с надрывом, но я чувствую фальшь. Одно из двух — либо она не верит, что я мог умереть, либо ей всё равно.

Заметив взгляд мамы, брошенный на Алёнку, я привлекаю внимание коллеги. Сергей, в это время с каким-то странным выражением лица рассматривавший мою маму, подходит ко мне. Он всё отлично понимает, потому присаживается рядом с кроватью, изобразив внимание на лице.

— Коллега, нас госпитализировать возможно? — интересуюсь я у него.

— Сейчас всё будет, — он меня не отговаривает, значит, тоже что-то заметил.

Странно, буквально вчера мама казалась мне человеком, да и вела себя по-людски, почему сейчас она вдруг изменилась? Что такого произошло за ночь, что она очень спокойно восприняла происходящее? Ну её обещающий взгляд в Алёнкину сторону говорит мне о том, что их наедине оставлять нельзя. То есть дома мы оба в опасности, потому что двое… Трое, если брата считать, взрослых меня в бараний рог согнут. Именно поэтому я и спрашиваю о госпитализации.