Книга Ленинградцы, страница 46 – Владарг Дельсат

— Нет, сынок, — качает мама головой. — Ты должен был появиться до сорокового. Миры бы тебя просто выдавили в нужный. Княжна Тридевятого царства в этих мирах может многое, ведь они выдуманы.

— Так и не понял этого, кстати, — признаюсь я.

— В школе расскажут, — вздыхает мама, — и об устройстве мира, и почему он так обустроен, а пока ешь и ты.

Докормив Алёнку, я быстро съедаю свою порцию ароматных щей. Затем следует жаркое, с которым мы расправляемся, и не заметив, настолько оно вкусное. И вот появляется самовар. Обычный такой самовар, хоть и давненько мною не виданный, нечем их топить было. Значит, сейчас будет чай и разговор. Тоже хорошо, на самом деле.

И вот тут мама показывает, что не зря общалась с моими коллегами, потому что среди плошек с вареньем, мёдом, тарелок с сушками, бубликами и пряниками, появляется мечта. То, что было пределом мечтаний любого ребёнка там, да и взрослого, положа руку на сердце, тоже. Чёрный хлеб — чуть ли не месячная норма, желтоватое крестьянское масло и рассыпчатый сахарный песок в красивой сахарнице. Алёнка всхлипывает, и я её понимаю.

— Давай, сынок, — улыбается мне мама, — исполни свою мечту, теперь уже можно.

Я знаю, что можно уже, но руки буквально дрожат, когда я отрезаю чуть ли не две нормы за раз, мажу маслом слоем в полпальца, наверное, посыпаю сахаром и отдаю, конечно же, Алёнке. А доченька моя смотрит на полученное, как на невозможное чудо, а затем, откусив, плачет. Она плачет с таким счастливым выражением на лице, что я улыбаюсь.

— Это для них символ, Саша, — вздыхает мама. — Символ счастья. Гриша, сынок, бери и ты, не оставим мы голодной внучку.

И я послушно, стараясь не экономить хлеб, не оставлять «на потом, Алёнке», потому что у нас ещё есть, и сколько хочешь, отрезаю душистый «довоенный» хлеб. И только откусив, понимаю, что счастлив. Мама, конечно же, не ошиблась. Это символ и знак того, что блокады больше нет. Нет пылающего кольца, огрызающегося бомбами и снарядами, нет голодных глаз и нет больше равнодушно смотрящих уставших детей, похожих на маленьких старичков. Я наслаждаюсь этим десертом, думая о том, что надо Алёнке гурьевскую кашу сделать, а то она её и не пробовала, наверное.

Сейчас я всё больше осознаю — мы дома, а вокруг мир. Не будет ни бомб, ни снарядов. Мне ещё, правда, предстоит многое узнать: и почему бомбы со снарядами здесь невозможны даже теоретически, и отчего с небом всё тоже не очень просто. Но пока я об этом не думаю, бездумно жуя хлеб, намазанный маслом и посыпанный сахаром. Всё, как я когда-то обещал Алёнке…

1. Ольга Берггольц «Здесь лежат ленинградцы…»

Подойдя к Алёнкиной кровати, я привычно глажу её по голове, сразу же почувствовав неладное — она не шевелится и, кажется, не дышит. Я наклоняюсь к ней, не доверяя тактильным ощущениям, но дыхания нет. Повернув дочку, я понимаю — часа два, может, три, она уже остыла. Ушедшее от меня во сне единственное родное существо лежит, сомкнув глазки. Она теперь там, где много хлеба, молока и нет блокады, но я… Не спасает даже укрывшая эмоции подушка — я едва держу себя в руках. Но здесь нельзя — здесь дети, поэтому я иду к выходу. Не видя ничего и никого вокруг меня, я иду, натыкаясь на стены.

Зачем мне жить теперь, когда Алёнки нет? Забрала мою родную проклятая война, и я совсем один уже. Я выхожу на больничное крыльцо, не реагируя на горящее огнём сердце. Малышка ушла туда, где ей будет хорошо, а я… Я падаю на колени прямо на больничном крыльце и кричу, кричу от невыразимой боли. Мне незачем уже жить, да и желания больше нет. Я кричу, чувствуя уже, что ухожу вслед за нею.