Книга Ленинградцы, страница 13 – Владарг Дельсат

— Папочка, а это доктор? — интересуется безо всяких эмоций доченька, но я слышу в её голосе интерес.

— Да, Алёнка, это доктор, — отвечаю я ей. — Он нам будет помогать вылечиться и снова бегать и прыгать, ведь у тебя опять есть ножки.

— Это, конечно, невозможно, — вздыхает он. — Меня утащат к психиатру, если я даже выскажу эту идею, но ты очень похож на папины детские фотографии, Гриша Нефёдов.

— Ты понял, — киваю я.

— Это должно быть сказкой, — качает он головой. — Ты был же взрослым, но вдруг появляешься полвека спустя, мальчишкой, несмотря даже на то, что твоя Алёнка с тобой.

— Нужно проверить, как у неё с ногами, — комментирую я. — Что-то я сомневаюсь в наличии высшего медицинского образования у Смерти, несмотря даже на статус.

— Да… сказка… — хмыкает коллега, судя по всему, мой племянник.

— Но подожди, — останавливаю я его. — На Сашку же похоронка пришла?

Хотя я знаю, как это случилось — просто ошибка, бывало и такое. А брат, получается, выжил, назвал сына Гришей, обо мне узнавал. Хорошо, что он выжил. А тёзка мой начинает рассказывать мне, как жил мой брат, как живут они сейчас. Я иногда прерываю его, уточняя, но мне понятно — это мой племянник, Сашкин сын. Возможно, это и есть то самое везение, о котором говорила Смерть, кто знает.

— Я всё о тебе знаю, всё, что удалось выяснить, — говорит мне мой племянник. — Ты пока отдыхай, я схожу по делам.

— Распорядись, чтобы с Алёнкой не разлучали, — прошу я его. — Ну и предупреди об эмоциях.

— Мы не звери, — вздыхает он. — Лежи, отдыхай, я прикажу, чтобы тебе историю медицины принесли.

После чего Гришка уходит, а я лежу, успокаивая Алёнку, и думаю. Получается, здесь прошло полвека. За это время должно было прийти всеобщее счастье, раз мы победили, а раз говорим по-русски, то точно победили. Как так вышло, что люди вокруг озверели, и почему флаги царские? Мне это ещё предстоит узнать, но сейчас хорошо, что эмоций нет, потому что задумываться о том, смогу ли я жить в таком мире, мне совсем не хочется.

— Попробуй поспать, — советую я доченьке. Она кивает, закрывая глаза, я же привычно осматриваюсь, пытаясь угадать предназначение тех приборов, которых не знаю.

Долго поспать Алёнке, впрочем, не дают — приносят суп. Жидкий, прозрачный, содержащий всё то, что необходимо. Я киваю, садясь на кровати, а медсестра, на этот раз очень пожилая, ставит поднос на столик. Она внимательно смотрит на нас обоих, чему-то едва заметно очень по-доброму улыбаясь.

— Ну что же, деточки, сейчас поснедаем, — очень знакомо произносит она. — Сами-то сможете ли?

— Я Алёнку покормлю, — привычно сообщаю я. — Вам она может не поверить.

— Ты её… — она делает паузу, но смотрит не на меня, а дочка моя подтягивается на руках, чтобы кормить её было удобнее.

— Папа, я готова, — так же обыденно сообщает она мне, начисто игнорируя другой персонал.

— Папа, значит… — вздыхает медсестра. — Действительно, может и не поверить. Ну, корми тогда.

Она будто отлично понимает, что происходит, при этом не пытается ни прикрикнуть, ни забрать ложку. А я, привычно контролируя и уговаривая, кормлю доченьку, также привычно рассказывая ей сказку о том, какая жизнь пойдёт после войны. Как будет у нас много хлеба с маслом, а специально для Алёнки — целый бидон тёплого молока. Я говорю об этом и вижу, как молча плачет очень пожилая медицинская сестра, хотя ничего особенного я не рассказываю.