Онлайн книга «Ленинградцы»
|
— Ты всё равно же мой папа! — отвечает мне ребёнок. — Конечно, я твой папа, — глажу её я. — Мы окажемся там, где нет войны, нет блокады, у нас обязательно будет хлеб. Пожалуй, это самое главное — чтобы был хлеб. Со всем остальным справимся, даже несмотря на то, что я опять стану ребёнком. Без всё понимающей мамы, без надёжного, как стена, отца, без брата, готового прийти на помощь, зато с ребёнком уже… Мы сможем справиться, главное, чтобы был хлеб. Даже если будут нападать озверевшие от своей безнаказанности нелюди. Мы справимся. — Если меня у папочки не отнимут, тогда пусть, — соглашается Алёнка, снова приникнув ко мне. — Неважно, каким ты станешь. Ты мой папа. В этой фразе сокрыто очень многое, изученное нами во время блокады. Хотя и раньше такое бывало — дети привязывались намертво к согревшим их взрослым. Во время блокады мы видели всякое: кто-то терял человеческий облик, убивая и съедая, кто-то отдавал последнее, кто-то терял, кто-то находил. И наши роженицы, рожавшие в муках и боли в бомбоубежище. И наши малыши… Они навсегда останутся в моём сердце, как и голос нашей поэтессы, зовущей на бой каждый день. И метроном, рассказывающий нам, что мы ещё живы. Город живёт и будет жить, даже пусть меня уже нет. Я знаю, я верю: Ленинград никогда не ляжет под ноги захватчиков. * * * Пол, покрытый плиткой прямо перед глазами, тихий стон рядом показывает мне, что мы уже в другом месте. Подняв голову, я вижу, в каком. Более всего это напоминает туалет из моих снов, при этом сильно болит голова, а обнаружив под ней кровь, я понимаю, почему она может болеть. Рядом лежит совсем не изменившаяся Аленка и тихо стонет. — Что случилось, доченька? — поднявшись на четвереньки, доползаю я до неё. — Папа… — раскрываются совершенно волшебные её синие глаза. — Ты стал младше? — Я стал младше, — киваю я, отчего меня сразу же ведёт в сторону. Понятно всё, сотрясение или ушиб мозга. — Папа… — шепчет девочка шести лет, одетая в серое платье, и обнимает меня обеими руками. Она совсем не изменилась, что значит для нас, для наших тел, алиментарная дистрофия — норма. Интересно мы выглядим, наверное — мальчишка с разбитой головой, защищающий собой девочку, но сил подняться у него почти нет. Рука моя, попавшая в область зрения, выглядит ожидаемо — обтянутые кожей кости, то есть догадка у меня верная. Надо всё же встать… — Надо подняться, Алёнка, — говорю я ей. Эмоций, конечно же, нет, но девочка прижимается ко мне, показывая, что расставаться не согласна. Я понимаю: надо подняться, надо найти хоть кусочек хлеба, потому что привычный голод не даёт нормально думать, но вместе с тем тишина… Отсутствие передачи ленинградского радио, как и метронома, пугает. Кажется, что все умерли, остались только мы. Что интересно… Такой туалет я видел во сне. В нём мальчишку любили бить старшие ребята, но он совсем не был истощённым. Довольно худым, но в то же время достаточно упитанным, на мой взгляд. Почему мы тогда в таком виде? То самое изменение, о котором говорила Смерть? Впрочем, сейчас не время искать ответы на вопросы. Надо встать, поднять Алёнку и идти… — Господи! — слышу я женский голос откуда-то сзади. — Что это⁈ Витя! Витя! Ты только посмотри! — Так, — к первому присоединяется второй голос, на этот раз мужской. — Не трогай их, не отмоешься потом. Зови скорую и ментов, может, живы ещё… |