Книга Песня для Девы-Осени, страница 91 – Елена Абрамкина

Точно приметил клубочек думы гусляровы, стал в деревнях останавливаться, да не у всякого двора, а где свадьба али иной праздник.

«Вот чем сердце Ясночкино отогреть, – обрадовался Гришук. – Чем о мире людском напомнить!»

И перестал Гришук людей чураться, принялся снова на свадьбах и праздниках поигрывать, песни любимые вспоминать, да все на клубочек поглядывает: лежит ли спокойно? Как начинал клубочек у двери кататься, собирал Гришук гусли и в путь снова трогался.

Так и минула осень: в лесах печальных, дождями облитых, да в избах теплых, радостных. А как стало лужи поутру ледком тонким затягивать, въехал Гришук в безлюдные места, где уж ни деревень, ни изб лесных, все деревья голые да поля пустые.

Медленнее покатился клубочек, вдруг закатился под корень у перелеска и остановился. Удивился Гришук, огляделся: поле в инее, деревья ветками безлистными качают и ни души. Отчего же встал клубок? Али отдохнуть дает перед дальней дорогой? Так и часу не прошло, как с ночевья выехали. Достал Гришук клубочек из-под корней, положил на ровное место, а тот снова в ямку прыг – и лежит.

— Неужто прибыли на месте заветное? – выдохнул Гришук.

Фыркнула Гедушка головой покачала, принялась ушами прясть да мордой мотать.

«Знать, и правда, место непростое», – смекнул гусляр, окинул окрестности внимательным взором и принялся лошадь расседлывать, пустил ее пастись на мерзлой траве, с гусельками сел под деревцем. Наигрывает потихонечку, а сам все по сторонам поглядывает: не идет ли кто?

Высоко солнце поднялось, да не греет совсем, зябнут пальцы на осеннем ветру.

«Этак и околеть недолго», – подумал Гришук.

Только гусельки отложил да принялся руки разминать, послышались в лесу шаги и шорохи тихие, будто кто на веточку тонкую нечаянно наступил али лист, зацепившись, сорвал. Поглядел Гришук по сторонам – нет никого. Видно, белка с дерева на дерево прыгала да обронила чего. Подошел к Гнедуше, по боку ее похлопывает, да только видит: не на него лошадь глядит, за спиной кого-то высматривает и ушами прядет настороженно.

«Знать, пожаловала гостья званая, Гордана», – смекнул Гришук. И только успел подумать, как слышит сзади голос строгий:

— Отчего же ты, парень, играть перестал? Али не для моих ушей твоя музыка?

Холодно на душе от голоса строгого: и похож он на любимый голосок, да не ласков. Но не оробел Гришук, обернулся. Стоит перед ним дева статная, коса черная алой лентой украшена, на очелье жемчуг крупный, платье дорогим шитьем шито, смотрит прямо и гордо. И красивой бы назвал, кабы не такой холодной красота ее была: сверкают искорки в глазах, да только у Ясночки его они огненные, веселые, а у этой девы – точно лед. Ясночка-то тоже непроста, да все потеплее глядит.

«Этакую и впрямь только Морозу в жены, – подумал Гришук. – И как же мне с тобою сладить?»

Однако же улыбнулся он гостье, кивнул на гусельки.

— Отчего же не для твоих? Гусли они для всякого, у кого досуг слушать есть. А пуще – для тех, кто о досуге лишь мечтает: таким они порой слаще воды в знойный полдень. Да только озябли руки на ветру промозглом.

Глянула девица на руки гусляровы – и правда, красные все. Махнула рукавом широким – стих ветер холодный.

— Играй, гусляр! – велела дева. – Не станет больше ветер тебя морозить.