Книга Песня для Девы-Осени, страница 72 – Елена Абрамкина

— Вторую чарку за Отца нашего, Небо безбрежное. Да не иссякнут дары его, коими землю он осыпает.

— Да не иссякнут, – хмуро откликнулось из кустов, и вторая чарка вмиг опустела.

— Ну, а теперь прочь пошел! – икнул леший. – Нечего честной народ спаивать!

— Погоди, Афоня, – перебил его Гришук. – Давай на посошок за светлую Ладу выпьем да за милость ее и всепрощение.

Застучало, затопало, застонало в кустах, принялся в него леший сучки и шишки швырять.

— Уходи из моего леса, чертово отродье! Не хочу я больше пить с тобою!

Гришук спорить не стал, чарки в мешок кинул, флягу с медом на пояс привесил.

— Ну, как знаешь, Афоня. За Ладу я и со старостой деревенским выпью, коли милость ее тебе не нужна.

Зацепилась ветка за флягу, сдернуть пытается.

— Да стой ты, черт лесной! Давай свою чарку за Ладу! Только больше не уговаривай, за остальных сестер пить не буду: не их пора сейчас!

— Что ж я тебя неволить стану, коли ты меду моего не хочешь? – упрямится Гришук. – Я уж лучше тех угощу, кто рад ему будет.

Затрещали кусты страшно, заулюлюкал лес, завыл снова да вдруг икать принялся. Гришук так со смеху и покатился.

— Видно, и правда хватит тебе, Афоня! Иди росой похмелись да икоту в болото к кикиморе отошли, а то так ведь и будешь надрываться до ночи.

— Ты меня не поучай, зелень бескорая! Дед Афоня меру знает. Наливай, говорю, не то худо будет!

Вытряхнул Гришук чарки снова, открыл флягу, налил себе и лешему.

— Коли хочешь пить, выходи. Мне с пустым местом пить нелюбо!

Долго молчал лес, тысячей глаз Гришука разглядывал, тысячей ушей прислушивался, наконец свистнуло в вышине, прошуршало по ветвям, а как Гришук голову снова опустил, стоит перед ним старичок низенький, мхом по самые глаза обросший. Стоит, ногой босой шишку толкает да на гусляра смотрит глазами прищуренными зелеными.

— Знакомы будем, дед Афанасий, – не растерялся Гришук, протянул лешему руку. – Меня Гришуком звать.

Посмотрел леший на руку протянутую, попятился было, да в ногах по пьяни запутался, только успел Гришук его за руку подхватить.

— Осторожно, дед Афанасий! Тут корни выворочены, не споткнись.

Леший встал ровно, руку выпутал и смотрит на Гришука хитро.

— Никто меня именем полным уже лет полсотни не звал, а оно вона как звучит – солидно!

— Ну, так ты и сам солидный, – кивнул Гришук, – не мужик деревенский, а хозяин лесной!

Тот грудь выпятил, подбородок кверху поднял, нос от гордости аж покраснел, а Гришук мешкать не стал, протянул лешему чарку.

— Ну, за Ладу светлую, за милость ее безграничную!

Схватил Афоня чарку, в один присест осушил да как сядет на землю со всего размаха.

— Нет у тебя ни стыда, ни совести, Гришук! Заговорил старика да и споил так, что ноги вот не держат. А мне ведь нельзя пить-то, совсем нельзя.

— Это отчего же нельзя пару чарок? Ты же, кажись, бессмертный? – рассмеялся Гришук, а сам свою чарку снова под куст незаметно вылил да рядом с лешим присел и гусельки стал доставать.

— Ну как же! – вздохнул Афоня. – Ответственность на мне большая теперь, оттого и нельзя. А у тебя никак гусельки?

— Гусельки, – хохотнул Гришук и прокатил пальцами по струнам, разливая по лесу протяжный звон.

Леший мурлыкнул, как большой кот, растянулся на земле и зажмурился от удовольствия.

«Правду Микита говорил, – глядя на Афоню, улыбнулся Гришук, – наигрыш гусельный всяк любит».