Книга Песня для Девы-Осени, страница 55 – Елена Абрамкина

— Горазд ты, Гришук, петь да сказки сказывать, будет мне чем Дуню потешить, коли заскучает у Микиты. А теперь сказывай, да не сказку: зачем ко мне пожаловал?

И рассказал Гришук про зеркальце серебряное, которое нужно ему, чтобы Гордане про сестер напомнить, и которое сом у самой Весняны-царевны унес по осени. Задумался Демьян, принялся ус рыжий с проседью на палец наматывать да покусывать, наконец ответил:

— Сом этот, верно догадались, Миките служит. Знать, и зеркальце по его наущению унес. На кой черт оно ему понадобилось, не знаю, может, в карты кому из соседей проигрался, надобно у него самого спрашивать. Да только спит Микита еще, весна поздняя, – посмотрел Демьян на Гришука хитро, палец на него наставил и подмигнул вдруг задорно. – Ты, парень, не грусти! Коли уж саму Весняну ото сна заколдованного пробудил, то и до Микиты докричишься. Да только сейчас к нему соваться на беду: не любит Микита, когда его среди ночи беспокоят, злой спросонья. Оставайся у меня ночевать, а завтра чуть свет покажу тебе, где он обычно из воды выходит, там и сядешь с гуслями своими.

Голова поворчал да оставил Гришука у мельника ночевать, а сам домой отправился. Положил Демьян гостя на лавку у печки, сам накинул полушубок и ушел в амбар, а Гришуку строго-настрого запретил дом покидать.

Долго к гусляру сон не шел: все думал он да гадал, как ему с водяным разговор вести, как его упросить зеркальце Веснянино вернуть. Наконец стал его сон сманивать, он и слышит: поет кто-то тихонечко тонким голоском. Выглянул в окно, видит: сидит мельник на старой колоде, а на берегу, в полушубок его укутавшись, стоит девушка худенькая и напевает, а как забудет, примется мельника теребить, тот встрепенется, пробурчит что-то и снова задумчиво замирает, а девушка дальше петь принимается. И слышит Гришук песни все знакомые – заклички его, которыми он Весняну будил, да не совсем так поет: где слово спутает, где напев не туда уведет. Так и подмывает Гришука выйти с гуслями, напеть-наиграть, да Демьян не велел избы покидать, а хозяйские заветы нарушать негоже.

Попела русалка и давай снова мельника теребить, тот забубнил что-то, рассказывать, знать, принялся, а она рядом села и слушает. Да не спокойно слушает, а как дитя малое: то в ладоши захлопает и засмеется, то вскочит и примется по берегу вышагивать, заложив руки за спину, то в самых ногах у отца сядет, голову ему на колени положит и замрет, а тот ее гладит по волосам мокрым да все бормочет. Долго Гришук смотрел, как могучий Демьян ласкает и веселит дочку родную, что навеки царю речному отдана в жены. Было в этой ласке что-то горькое и отчаянное, будто при жизни недоласкал дочь старый мельник и теперь наверстать старается, да сам же и понимает, что поздно. А русалка молодая и рада, что отец ласков да приветлив с нею стал, так и льнет к нему, жмется щеками холодными к рукам грубым, в глаза его заглядывает да еще и пальцем грозит иногда, мол, нечего горевать, видишь, как хорошо мне теперь.

Вспомнил Гришук своего деда: и как силки тот его ставить учил, и как птиц по голосам различать, и как прощался с ним Наум, в путь-дорогу снаряжая. Прощался не на год – на век.

«Мы уж с Марфой-то как сумели вырастили тебя, а теперь своей дорогой пора тебе идти, куда сердце зовет. Сердце-то оно, вишь, спору не любит: иссушит али того хуже, в хмелю потопит, коли супротив него пойти попытаешься, – говорил дед Наум да слезу утирал. – Не повесничать да беспутствовать, а на благое дело отпускаю тебя спокойно. Ты мужик неглупый, нечванливый, зла за пазухой не держишь, женку свою вон как любишь, а значит, и удачей тебя бог не обделит. А старика прости, коли чем обидел, да не поминай дурным словом. Пусть у вас с Ясночкой ребятишек полная изба будет да достаток в дому».