Книга Тильда. Маяк на краю света, страница 183 – Кейт Андерсенн

— Будто ты — нет.

— Мне можно. Я до сих пор бегу по морю в прозрачном шаре, стоит закрыть глаза… Знаешь…

Кастеллет перевернулся за спину, не выпуская меня из объятий, точно игрушку, и я лишь умудрилась повернуться к нему лицом, и мы оказались нос к носу, грудь к груди. Укрытые все той же шкурой морского медведя, и одежды на нас… не то, чтобы полный комплект.

Ах да… Ведь мы валились с ног продрогшие, мокрые, холодные. Как же иначе — надо было избавиться от одежды, повесить просушить, чтоб утром было что надеть, чтобы не заболеть, чтобы провалиться в целительный сон без сновидений. Простой закон терморегуляции, нервической системы и выживания — никаких сомнений и возражений.

А теперь… я тону в его улыбке. И все законы перестают иметь значение.

Даже мотыли спят. Алиса. Мы снова возмутительно, безобразно, восхитительно… одни.

— … когда мне было лет восемь или семь… Я не мог понять, как родителям не тесно спать под одним одеялом — для меня делить с Шарком даже кровать было бы унижением, немыслимым, чем-то, что «никогда!», а уж одеяло!.. — я рассмеялась, провела пальцем по его волосам. Непослушные, жесткие, пропитанные солью. — И тогда мама сказала «однажды — придет день — и ты захочешь просыпаться не один, Чарли». Этот день пришел. Теперь я понимаю… Да. Больше никогда не захочу.

Солнечное утро двадцать седьмого орботто, Льдистый залив, на борту первого судна империи ОК «Искатель Зари».

Как же, оказывается, хорошо, когда у тебя есть муж, в котором ты почему-то души не чаешь, а он, по еще менее понятным причинам — в тебе, утро, в кои веки спокойное и тихое — без китов-убийц, сирен и нападений, островитян-маньяков или своих-местных, что вечно пытаются драться и побеждать вместо смотреть и восхищаться — и одеяло одно на двоих.

Когда скрипит обшивка корабля, легкая волна ласково стучится в борт, в окне пляшет солнечный луч, воздух пропитан морозом и солью благодаря штанам, рубахам, свитерам, раскачивающимся на наспех натянутой вечером бечевке. Затвердевшие от морской воды рукава то и дело задевают открытую историю Сарасети на столе, и тогда еле слышный шорох проникает в вечность, растворенную во взаимных объятиях и еще всяком, о чем говорить в публичных записях — дурной тон.

Они очень спешили стащить мокрое, уснуть и согреться вчера. А сегодня… спешить не нужно.

— Я думала, они будут мне сниться, — пробормотала я, после рассказа о контрадансе, сиренах и рабах ютясь на его правом плече.

Я только сейчас поняла, что «они» — это мы. Мы, не они — счастливы вот так глубоко, навсегда, со всем притяжением земного спокойствия.

— Кто?

Чак водил указательным пальцем по моему шраму на виске и смотрел куда-то дальше картины старика Захариуса «Сила воли».

— Наши бравые мерчевильцы, парнишка Вир… Это так странно, правда?.. Столько смертей в один день. А мы продолжаем жить, улыбаться. Просыпаемся в солнечных лучах, нежимся в кровати, валяем дурака. И так спокойно миримся с этим.

Меня это всегда удивляло, но вместе с тем… эмпирически доказано: жизнь идет дальше, и ты обязан, или бесполезно застрянешь в прошлом. Только тогда я кажусь себе бесчеловечной. Аврора бы мне такого бесчувствия не простила.