Книга Ева особого назначения, страница 71 – Майя Грин

Её логика была железной. Я кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить, да и не желавшая этого. Её предложение было проявлением той самой ответственности за своих, которую я так ценила.

Мы тронулись. Лидия уверенно вела мощный автомобиль. Её руки в тонких кожаных перчатках твёрдо лежали на руле. «Снежинка» с грохотом тащилась позади. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и лимоном. Тишина была усталой и мирной.

— Знаешь, — наконец нарушила молчание Лидия, и в её ровном голосе впервые прозвучала сдержанная дрожь — не страха, а гнева, накопленного за время бессильного ожидания. — Я мчалась сюда, на этот край света, чтобы наконец обнять сына и познакомиться с невесткой, которая наконец появилась. А этот ваш Соколов встречает меня и говорит: «Уехали. Связи нет. Буран». Три дня. ТРИ ДНЯ, Ева! — Она резко выдохнула, и её пальцы сжали руль. — Соколов этот, петух общипанный, говорит: «Нужно ждать улучшения погоды!». Сидеть сложа руки я не научена. Пришлось брать всё в свои. Благо, связи и характер позволяют.

Она посмотрела на меня быстрым, оценивающим боковым взглядом. И в этом взгляде не было любопытства к «деревенской невестке». Была оценка равной. Союзницы. Человека, прошедшего тот же ад, что и её сын.

— Спасибо тебе, Евочка, — сказала она вдруг очень просто и тихо.

Я удивилась.

— За что?

— За то, что он жив. За то, что вы там, в этой ледяной коробке, не сломались. За то, что он теперь смотрит не в пустоту, а на тебя, — она сделала небольшую паузу. — Всё остальное — звания, прошлое, условности — неважно. Главное, что я не потеряла сына. А обрёл ли он себя — это уже видно. И в этом есть твоя большая заслуга.

Я откинулась на подголовник, закрыла глаза. Чувство облегчения от спасения, острое и почти болезненное, начало наконец растворяться, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости и… странному, новому чувству защищённости. В мою жизнь, выстроенную на долге и одиночестве, на полном ходу ворвалась стихия по имени Лидия. Не с критикой или поучениями, а с чаем, шоколадкой и готовностью сокрушать любые преграды ради своих. И этот ураган, как ни парадоксально, не разрушал, а строил. Возводил стены той самой крепости, о которой мы с Лёшей говорили — нашей, семейной.

Это было непривычно, пугающе и бесконечно приятно — снова, после стольких лет, почувствовать себя не одинокой скалой, а частью большого скального массива.

Возвращение в академию затянулось на несколько часов и осталось в памяти смазанным калейдоскопом из усталости, горячей каши и бормотания врача над Петровым. Нас с Лексом, едва держащихся на ногах, встретил на пороге своего кабинета полковник Соколов. Он что-то говорил, качал головой, но в его глазах читалось скорее уважение, чем упрёк. Я почти не слышала. Полковник махнул рукой и отпустил нас.

В конце коридора стояла Лидия. Она уже сняла шубу, и в элегантном твидовом костюме выглядела так, будто всегда здесь командовала парадом.

— Всё, — твёрдо скомандовала она. — Отбой. Вы оба — спать. Разбор полётов будет завтра. После завтрака.

И мы послушались. Потому что возражать сил не было, да и не хотелось.

На следующее утро мы с Лёшей вышли в столовую, ещё не до конца придя в себя после долгого сна, и застыли в дверях. За большим столом, где обычно шумно толпились наши первокурсники, царила непривычно тихая, почти домашняя атмосфера. Тера Лидия сидела во главе стола, а вокруг неё, затаив дыхание, сидели Петров (бледный, но сияющий), Новиков и остальные наши «дети».