Книга Шёлковый переплёт, страница 2 – Натали Карамель

— Ладно, я ненадолго!

Дверь захлопнулась. Звонкий, финальный щелчок замка. Он прозвучал как щелчок выключателя, который превратил ее из жены в предмет интерьера – диван, холодильник, Рита. Все едино.

И тишина снова накрыла с головой. Рита медленно, как в замедленной съемке, отпустила раковину и поползла по линолеуму, прислонившись спиной к холодному боку холодильника. Голова откинулась назад, глаза закрылись. Онемение отступало, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью.

Дрожащей рукой она достала из кармана телефон. Пальцы плохо слушались. «Симптомы… давление… онемение…» — выдавила она в поисковой строке. Выдача пестрела пугающими словами: «инсульт», «микроинсульт», «прединсультное состояние». Сердце екнуло. Страх, холодный и липкий, заставил ее действовать.

Она набрала «скорую». Голос диспетчера звучал до неприличия спокойно.

— Бригада выезжает. Ожидайте.

Она осталась. Лежала на холодном линолеуме и смотрела в потолок. Противный, прерывистый свет мерцающей лампы над головой врезался в темноту. Шум в ушах пульсировал в такт неровному биению сердца.

Приехали быстро. Молодой фельдшер с усталыми глазами измерил давление, посветил в зрачки.

— Давление зашкаливает. Симптомы неврологические. Вам строго показана госпитализация.

И вот тут, сквозь пелену слабости и страха, в ее сознании вспыхнули два образа.

Артем. Девятиклассник, сдавший на прошлой неделе первый в жизни ОГЭ. У него через три дня — последняя репетиция перед выпускным. Он так волнуется.

Егор. Выпускник детского сада, нежный и трепетный. У него скоро утренник, он — зайчик. Она три вечера пришивала уши к шапочке.

Она вспомнила, как сегодня утром Егор, уже в костюме зайчика, кружился по комнате и спрашивал: «Мам, а ты точно придешь? Ты же всегда приходишь». И она, целуя его в макушку, пообещала.

И тут же, как кадр из кошмара, возник Дмитрий. «Не волнуйся, справимся!» — слышала она его бодрый голос. Но она-то знала, что это значит. Это значит: «Тема, ты за Егором после школы посмотри, а то я с братом по делам». Это значит холодная пицца на ужин, несобранный портфель, пропущенная репетиция, слезы на утреннике из-за забытых ушей. Это значит, что ее маленький, хрупкий мир, который она одна держала на своих плечах, рассыплется в прах за один день.

Он не справится. Он не плохой отец, он — отсутствующий. Он любит их, но как красивые картинки в инстаграме — ими можно похвастаться, но забота о них — это скучная, ежедневная рутина, не его дело.

— Нет, — прошептала она, глядя куда-то мимо фельдшера, на детский рисунок, прилепленный магнитиком к холодильнику. Кривой домик и четыре палочки-человечка: папа, мама, и два сына, держащиеся за руки. — Я… я отказываюсь.

«Артему — репетиция. Егорке — уши. Они не должны расплачиваться за мой срыв. Это моя работа. Моя единственная, никем не оспариваемая должность».

Инстинкт самосохранения, древний и слепой, кричал о том, чтобы согласиться. Но материнский инстинкт оказался сильнее. Он был не слепым, а зрячим – он видел слезы Егорки и растерянность Артема.

— Сударыня, это опасно для жизни! — голос фельдшера прозвучал резче.

— У меня дети, — это прозвучало как окончательный, железный аргумент. Ее жизнь в обмен на их спокойное завтра. Честная сделка.

Рита медленно покачала головой.