Книга Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться, страница 87 – Лилия Орланд

— Так, что тут у нас? – поинтересовался доктор, оглядывая нас и сразу подмечая окровавленную повязку.

— Пациент был застигнут при попытке к бегству, сопротивлялся задержанию, – неловко пошутила я, поднимаясь и закрывая Андрея, чтобы он успел вытереть лицо. Ни к чему другим знать, что господин ротмистр тоже человек и способен плакать от отчаяния.

— Это вы, Катерина Павловна, правильно побег пресекли. Я ведь говорил, что рано вам вставать, Андрей Викторович, – с укором заметил Петухов.

Лисовский молчал. Знал, что сглупил. Это победителей не судят, а у него не вышло, поэтому ругаться мы все имели право. И любое оправдание обратили бы против него же.

— Ну, давайте вернём нашего тигра в клетку? – судя по легкомысленному тону, Мирон Потапович всё же заметил моральное состояние Андрея.

Вдвоём мужчины справились быстро. Уложили Лисовского в кровать. Петухов сразу же взялся за повязку.

— Наделали вы дел, Андрей Викторович, – лекарь досадливо крякнул.

Ещё бы, пациент шёл на поправку, радовал восстановлением. И вот на тебе – устроил диверсию собственному организму.

«Дикое мясо», которым заполнялась рана, лопнуло и сильно кровило.

— Неделю минимум постельного режима себе прибавили, а то и две, – печалился Петухов.

Андрей молчал, стиснув зубы. Ему было больно, его отчитывали, как нашкодившего ребёнка. Но самое ужасное для него – Лисовский понимал, что сам виноват в своём состоянии. Только он и никто более.

Мирон Потапович промыл рану, положил заживляющую мазь и забинтовал.

— Утром проведаю вас, Андрей Викторович. Вы уж лежите, будьте так милостивы, не пугайте больше супругу. А то ведь на Катерине Павловне до сих пор лица нет.

Петухов ушёл. Игнатия, который так и не успел поесть, я тоже отпустила, пообещав, что пригляжу за мужем в его отсутствие.

Забралась на кровать, отодвинула подушки и устроила голову Лисовского у себя на коленях. Медленно перебирала пальцами отросшие волосы и думала, как у нас всё складывается наоборот.

— Прости меня, Кать, я дурак, – произнёс Андрей через пару минут тишины.

— Я знаю, – откликнулась машинально и усмехнулась, когда поняла, что сказала.

Лисовский тоже хмыкнул, хотя ему сейчас было совсем не до смеха.

— Устал лежать, скучно без дела, – продолжил он. – Думал, лекари всегда перестраховываются, потому Мирон Потапыч и не пускает ходить. Да и чего тут до уборной идти – два шага. А оно вон как вышло.

— Мышцы атрофировались, – кивнула я, продолжая гладить его по голове.

— Что?

— Пока ты лежал мышцы не работали, стали слабыми и забыли, как держать твоё тело, а оно ведь ещё и тяжёлое, – пояснила я.

— Ты иногда так говоришь, вроде и по-русски, а непонятно. Слова ещё такие учёные, будто с Петуховым вместе в академии курс слушала.

Я похолодела. О том, что было до того, как очнулась в сожжённом Васильевском, я вспоминала всё реже. Эта жизнь уже стала моей. И я не желала возврата назад. Однако выдавала себя – поведением, знаниями, словами, тем, что не могла знать обычная русская женщина в начале девятнадцатого века.

— Ты мне и запомнилась этой необычностью. Никто другой не решился бы коснуться моего оружия, а ты тогда схватила саблю и давай колотить по двери, – вспомнил Андрей с улыбкой.

— Не придумала, как ещё привлечь внимание лекарей, – я тоже момент нашего знакомства вряд ли когда-то забуду.