Книга История Кузькиной матери, страница 98 – Марьяна Брай

Слова хозяйки бала были не просто обещанием. Они звучали клятвой, скреплённой этим удивительным яблочным рулетом и моим собственным, пережитым на грани отчаяния упорством. Когда мы поднялись, чтобы выйти из уютной тайной комнаты обратно в шумный зал, я почувствовала себя так, словно надела невидимую броню.

Мы вышли из тишины книжных полок в гул голосов, звон бокалов и свет сотен свечей. Елизавета Глебовна не отпускала моей руки, и её присутствие рядом было ощутимее любого телохранителя. Она на мгновение остановилась, окинула зал хозяйским взглядом. И на её губах появилась хищная, едва заметная усмешка.

— А теперь, милая моя, – проговорила она так, чтобы слышала только я, – не пойти ли нам напрямую к нашим великолепным сплетницам? Вы думаете, я не в курсе последних сплетен? Напрасно, душа моя, я о-очень их люблю. Я уверена, что нас в эти минуты обсуждают все. Но интереснее всего, наверное, сейчас этим двум дамам.

Мой взгляд метнулся в тот угол, где мы оставили матушку Василия и мою сестру. Василия рядом с ними не было. Он, видимо, был занят другими гостями. А эти двое стояли, тесно прижавшись друг к другу. Судя по напряженным позам и тому, как они перешёптывались, глядя в нашу сторону, Елизавета Глебовна была абсолютно права.

Я почувствовала, как мои губы расползаются в улыбке. Она была не вежливая, не светская – улыбка хищника, который видит свою цель. Я растянула её как можно шире, предвкушая момент. А моя новая могущественная соратница словно прочитала мои мысли. Будто почувствовала, что мне сейчас не требуется словесная поддержка. Она сделала точь-в-точь то же, что и Василий, когда мы только вошли в этот зал.

Ее сухая, но сильная ладонь, лежавшая поверх моего предплечья, прижала мою руку плотнее к талии. Это был жест собственничества. Жест защиты. Жест, который без слов говорил всем вокруг: «Она со мной. Попробуйте тронуть.».

Мы шли неспешно, но неотвратимо, как ледокол, ломающий лёд. Гости расступались, разговоры стихали, головы поворачивались в нашу сторону. А я смотрела только вперёд, на два застывших лица.

Сейчас на них проступали противоречивые мысли и эмоции. Матушка Василия, только что строившая недовольно кислую мину, при нашем появлении снова побагровела. Анастасия же бледнела в предчувствии надвигающихся неприятностей. И от этого глаза её панически перебегали от спутницы на нас. В моей жизни и работе такое я видела часто и называла «недержанием лица». Они смотрели на нас. А мы смотрели на них. Представление начиналось.

Елизавета Глебовна под руку со мной подошла к нашим противницам с такой изящной грацией, словно скользила по паркету. Она чуть склонила голову, тепло улыбнувшись Марии Петровне, что было сродни улыбке удава, собирающегося пообедать. Не злобной, но полной такого внутреннего превосходства, что стало не по себе.

Матушка Василия, казалось, даже не успела заметить эту улыбку. Её взгляд был прикован ко мне. Я знаю, что она думала. Она видела ту девушку, которая когда-то приехала с её подругой: испуганную, потерянную, готовую вот-вот сломаться. А теперь перед ней стояла я в свете сотен свечей, с самой хозяйкой дома под ручку. И Мария Петровна понимала: в этой войне, которая, как до сих пор казалось, была уже выиграна, она проиграет. А её сыну… её сыну, если я захочу, придётся… Ох, как непросто вырываться из этих вот моих лапок, – мелькнула ехидная мысль.