Книга История Кузькиной матери, страница 103 – Марьяна Брай

В одно мгновение с Василия слетела маска безупречного учителя. Он вскочил, опрокинув стул. На его лице отразилась неподдельная тревога.

— Что случилось? Еще вчера она была совершенно здорова! – только и смогла произнести я.

Еще несколько недель назад я бы бросилась сочувствовать, суетиться, помогать ему собраться, торопить. Но сейчас… сейчас я стояла неподвижно и слушала, а в голове моей с ледяной ясностью складывалась картина. Я – человек с прекрасным опытом, и когда что-то касается обмана, я его чую за версту, как борзая. Всё уж очень ровно сложилось. Слишком идеально.

Вчерашний бал. Взгляд Марии Петровны, полный неприкрытой враждебности. Мой триумф. А сегодня утром – внезапная таинственная хворь, которая требует немедленного присутствия любящего сына. И вишенка на торте: распоряжается всем Анастасия, моя милая сестрица. Внутри меня что-то… нет, не шевельнулось. Оно проснулось. Что-то холодное, расчётливое и очень злое. И оно громко, раскатисто захохотало, заглушая все остальные чувства – и обиду, и зарождающуюся симпатию, и растерянность.

Пока Василий спешно натягивал пальто, отдавая распоряжения, я смотрела ему в спину.

Мы ещё посмотрим, кто кого, мои дорогие, – беззвучно шептали мои губы. – Мы ещё посмотрим. Игра началась. И на этот раз правила были мне известны.

Два дня без Василия Даниловича пролетели странно. С одной стороны, я чувствовала себя свободнее, словно с плеч упал невидимый груз, и я могла без помех обдумывать свой следующий шаг. С другой стороны, его исчезнувшее привычное присутствие, даже той ледяной вежливости оставляло какую-то непривычную пустоту в доме. Мой внутренний стратег, разбуженный инцидентом с Марией Петровной, лихорадочно строил планы, перебирая варианты.

Я ловила себя на мысли, что время от времени прислушиваюсь, ожидая ставшего уже родным голоса или шагов. И вот на исходе второго дня, когда я уже почти убедила себя в своей правоте и злонамеренности затеи, сани Василия вновь подъехали к дому. Я выглянула в окно, и его растерянный, словно побитый вид даже несколько напугал меня.

Неужели я ошибалась? Неужели Мария Петровна действительно больна? И я со своим милицейским цинизмом, со своим неверием думала о ней плохо? У меня даже кольнуло внутри от внезапного чувства вины. Я вышла в прихожую встретить гостя, а тот выглядел так, будто не спал двое суток. Глаза покрасневшие, на лбу глубокая складка усталости и напряжения.

— Как чувствует себя Мария Петровна, Василий Данилович? – спросила я, стараясь придать своему голосу участие, хотя внутри всё ещё боролись подозрения и это новое непривычное смятение. Он тяжело вздохнул, снимая перчатки.

— Уже лучше, Алла Кузьминична, – ответил он, голос звучал глухо. – Но она не встаёт. Врач говорит, что это нервное заболевание. Наверное, мы всё-таки перестарались.

Последние слова он произнёс как-то отстранённо. В них послышалась лёгкая, едва уловимая нотка горечи, которая на мгновение заставила меня задуматься. Он что, сам не верит в это "нервное заболевание" или же он действительно чувствует себя виноватым?

Но потом, подняв на меня взгляд, он вдруг улыбнулся какой-то совершенно чужой, пустой улыбкой, которая не касалась глаз. Это была не та улыбка, которая зажгла во мне искру на балу, и не та, что раздражала своей надменностью. Это была улыбка человека, который что-то скрывает или глубоко несчастен. Не дожидаясь ответа, он лишь кивнул и отправился в кабинет к Кузе, оставляя меня стоять в прихожей с хороводом мыслей. Его слова и эта странная улыбка снова посеяли во мне сомнения. Моя внутренняя "милиционерша" подсказывала, что здесь что-то не так. Но человеческое сочувствие пыталось пробиться сквозь броню прежнего опыта.