Книга Корона рогатого короля, страница 62 – Янка Лось

* * *

Самайн – беспокойное время. Когда завеса между мирами становится тонкой, сквозь нее всякий норовит проскользнуть. Но не тот, кто был изгнан и проклят. Он может лишь стоять у ворот и чувствовать живой ветер с той стороны. Междумирье похоже на мир, но это иллюзия. Оно подобно очень реальному сну, когда уголок сознания чувствует и повторяет: это все неправда. Нарочитая фальшь проявляется внезапно, разрушая заботливо созданный мираж.

Горт каждый год в Самайн подходил к ферну, к туманным воротам своей обширной тюрьмы. Не к тому, что у дуба друидов выводил к людям, а к тому, за которым шумели сосны мира ши, его прежнего дома. Больше четырехсот лет прошло с тех пор, как он бежал оттуда. И сейчас думал, что заключение здесь – более суровая кара, чем совет старейшин и возможная казнь. Здесь можно каждый день начинать с бесплодной и неотступной мысли – а вдруг они бы оправдали тебя? А вдруг ты бы уже вернулся к своему роду? Встал плечом к плечу с другом против фоморских каменных великанов, доблестью искупая преступление?

Каждый год Горт сочинял песню, чтобы спеть ее у ворот. Здесь она почти не имела силы, но в нее было вплетено столько чувств, что там, за воротами, она могла бы вдребезги разнести скалу. Так повелось, что Горт Галлахер грусть всегда смешивал с яростью, а любовь – с властью. Плющ карабкается наверх, к солнцу. Или увядает. Нет середины, ее ни в чем нет.

Болотная тропа вывела его к лесу. Мох пружинил под ногами, почти черные еловые стволы с колючими ветвями уходили ввысь, к серому небу, едва заметному под их пологом. Здесь все было мрачным, бурым, влажным, но совсем не пахло лесом. За пределами острова иллюзия становилась более расплывчатой. Здесь Горт не подпитывал ее своими воспоминаниями. Он слышал, что люди без магического дара воспринимают междумирье как густой туман. Отсюда все сказания о чудовищах, обитающих в разрушенных, скрытых туманом поселках, и о том, как можно заблудиться в тумане и выйти на другой стороне земли через сотню лет.

Горт не носил больше университетской мантии и роскошных бархатных колетов, положенных ректору университета и жениху принцессы. Их сменила льняная рубашка, по вороту и рукавам которой тянулась та же вышивка, что запирала двери от незваных гостей. Ветви плюща и ежевики. Изгнанник не имел права на родовые знаки, но кто же здесь, в междумирье, накажет его за эту вольность? Здесь живут обрывки памяти и снов. Пусть старейшины считают это сном о родной земле.

Поверх рубашки был намотан шерстяной плащ, по-воински сколотый фибулой у плеча. В таком плаще тепло спать под кустом у голых камней, он греет, даже намокнув под дождем. Он пахнет дымом костра, сырным пирогом, горячим вином и теплом дружеской болтовни, когда битва еще впереди или уже позади, а до дома далеко. Горт усмехнулся. Лишь великому магу можно быть таким безумным, чтобы хранить шерсть четыреста лет и тратить на это силы…

Но каждый имеет право на свою память.

Иногда междумирье поэтично – подбрасывает образы из песен и сказаний. Поэтому воротами с этой стороны была река. Отраженная, прозрачно-серая здесь и живая, с пенными барашками волн – там. Через реку, как и положено, шел мост – жестокая шутка, этот маленький мост, по которому можно идти полжизни, но так и не приблизиться даже к середине.