Книга Царь ледяной пустоши, страница 11 – Артур Гедеон

— Из праха в прах! – рассмеялся бородатый мужик. – Так, кажись, Бог вам, дуракам, заповедовал, а?!

Это было явью! Так и остались четверо служивых песком и пылью лежать на сыром каменном полу подземелья. Ничего от них не осталось! Но полковник Кривонос выстоял – он стрелял из своего громоздкого убойного «стечкина» прямо в грудь и в лицо бородатому мужику в расстегнутом тулупе. Ему так казалось, что он стрелял в него! Но мужик не был уже тем незнакомцем, в образе которого предстал в самом начале. Случилось еще одно чудо – бородатый мужик на глазах превратился в узкий тесный ураган, в вихрь от пола до потолка. Ни одна пуля не взяла его! Зато пыль ударила в лицо Кривоносу, забила рот, застила глаза.

— Долго будешь жить, Гриша! – рванув в его сторону и сбив его с ног, гулко прогудел ураган, в контурах которого все еще читался бородатый незнакомец и его расстегнутый, превратившийся в горбатые крылья летающий тулуп.

У полковника Кривоноса стремительно закружилась голова, страх сковал его, но он приподнялся на локтях и, глядя на безумный ураган перед собой, нашел силы спросить:

— Кто ты?!

— Тот, кто однажды придет за тобой! – донеслось из небольшого узкого смерча, где все еще читались то линии рук и ног, то искаженное злобой бородатое лицо незнакомца. – Зря ты в меня стрелял, зря! И зря не пошел со мной! Еще сочтемся, Гриша!

Ураган влетел в стену и скрылся в ней. Гневный голос все еще носился по коридору, аукался по стенам, когда полковник Кривонос потерял сознание и тьма поглотила его.

Краевед Афиноген Петрович Суровцев достал из пачки сигарету и под взглядами двух журналистов прошелся по своему загроможденному книжным, картографическим и журнально-газетным барахлом кабинету. Подошел к открытому окну, чиркнул спичкой и закурил, выпустив в теплый летний день четкую струю сизого дыма. Гости терпеливо ждали. Рыжеволосая девушка в джинсовом костюме скромно поморщилась. Дешевое курево – едкий дым.

Гости глаз не сводили с тяжелого профиля здешнего мудреца. Небрежно одетый, уже немолодой, с плохо расчесанной копной седеющих волос, в роговых очках, тем не менее он хранил на себе печать крутой местечковой силы. Такие самобытные экземпляры иногда попадаются на отдаленных от больших городов участках, в самой глубинке. Вот как здесь, в селе городского типа Синий Бор.

— А история-то жуткая, молодые люди, – многозначительно произнес он, глядя из окна второго этажа в цветущий сад. – Ой, страшная история…

— Мы как раз такие и любим, – сказала рыжая журналистка, сидящая на старом продавленном диване бок о бок с ладным взрослым крепышом.

— Нам других и не надо, – подтвердил тот, в джинсах, майке и легкой кожаной куртке. – И слушать бы не стали. Нам только ужасы подавай.

— Ладно, пусть будет по-вашему, – сказал краевед, всем корпусом повернулся к двум гостям и деловито присел на подоконник. – Как-то вышла наша речка Змеевка из берегов и затопила округу. Давно это было, но помню как сейчас. Шли дожди, как будто всемирный потоп надвигался, тогда и Волга поднялась, с ней и Самара, а с Самарой – Бузина, а с Бузиной и наша Змеевка. И размыло старое кладбище на склоне, где уже давным-давно никого не хоронили. Помню, оно было старинной оградой обнесено так крепко, как будто запечатано. И кресты, и ограда сама наполовину в землю ушли, если не глубже. Поглотила земля их, спрятала, схоронила. И не ходил туда никто – некому было. Считалось то кладбище плохим, ну, по старым поверьям; хоронили там в прежние времена душегубцев, да, молодые люди, – кивнул краевед, – и такое бывало, округа-то наша ой лихая всегда была, и самоубийц, у самой оградки, запойных бобылей, кто от самогонки окочурился, и пришлых каких, кто дальше Синего Бора не пошел и здесь помер, и баб с нехорошим прошлым, ну, кто колдовать любил. Ворожей всяких.