Книга Бриллианты в мраморе, страница 5 – Анна Милова

Нынче у них с Анной случился прохладный день. И прохладным он был больше для неё. Вот уже в течении девяти лет Анна является его невенчанной, тайной женой. Хотя почему же тайной, когда об этом знают все? Не знает об их связи, наверное, только старая Костина жена (матери и жёны обо всём узнают по традиции последними), но Аннушке никогда и не было её жаль. Да и за что ей было жалеть эту Санни? Дочь наследного герцога, она выросла, не зная нужды, легко очаровав русского великого князя, а вот Анне с рождения пришлось нести клеймо незаконнорождённой. Мать её, тоже актриса всегда была занята театром больше, чем своими детьми, и девочка росла в балетном пансионе, терпя унижения и суровые порядки так же, как и кровавые мозоли на ногах от тяжёлых балетных па.

— А, впрочем, если ты о чём-либо сожалеешь, то давай расстанемся прямо сейчас.

— С чего это вдруг? — зевнув, и лениво потянувшись на изящном диванчике в её будуаре, спросил Костя.

Неужели и его милая Аннушка хочет поселить в нём чувство вины за самоё себя? Есть ли на божьем свете место, где его не будут ни в чём обвинять?

— С того, мой дорогой, что твой брак лишь формальность, но при этом ты совсем не торопишься развестись с женой и заключить со мной хотя бы морганатический союз.

Тяжело вздохнув, он покачал головой, цокнул языком, и закатил свои большие глаза к потолку, что всегда означало — «Опять ты за своё? Как я устал!»

— И это, наконец, вывело бы наших детей из низкого положения бастардов, а меня из жалкого статуса многолетней любовницы. Ты должен настоять на разводе.

Всё ещё не отвечая ей, Костя вновь тяжело вздохнул. Каждый раз эти вздохи означали его молчаливый бунт.

Тогда Анна решительно встала с кресла, стоящего напротив изящного туалетного столика, и подошла к нему, на ходу распахнув свой лёгкий кружевной пеньюар, и так же молча взяв его руку, приложила её к своему круглому животу. Он тут же вздрогнул, напрягся и ощутил под своей рукой упругое и резкое биение — никаких сомнений не было — так стучало сердце их пятого ребёнка.

* * *

Несмотря на жарко натопленный камин в спальне, она никогда не ощущала здесь тепло и покой, но, к её счастью, в своём печальном дворце она жила только зимние месяцы, уезжая на лето в Стрельну. Днём здесь слышались звуки улицы, а по вечерам, когда прямо в окна её спальни светил, похожий на огромную луну, фонарь, она готова была выть от боли, как волчица.

При этом Санни вовсе не было скучно одной. Женских «бессмысленных» занятий вроде рукоделия она не любила, увлекаясь по-прежнему только музыкой — игрой на любимом рояле. И только на рояле — пианино она считала просто «музыкальным ящиком» и потому её белый рояль всегда был рядом, она брала его с собой во все свои поездки.

Зеркало в её спальне было только одно — на туалетном столике в её будуаре — она избегала видеть своё отражение — с годами лицо её «поплыло» вниз и как-то поблёкло, сияющие прежде глаза будто потухли и «подзаросли» кожей век, на рыжих кудрях появилась белая «пыль».

В комнатах не было и её фотокарточек и портретов — только родителей, Кости и детей. Своему усталому лицу она предпочла родной лик Богородицы — бесценный её образ висел, подсвеченный лампадкой прямо над кроватью, и Санни больше всего любила молиться перед сном, в темноте, лёжа одна в постели, как в гнезде, и всегда своими словами — с Богородицей она говорила, как со своей земной матерью, молила прощения за грехи, просила помощи во всех болезнях и родах, просила совета, и всегда ощущала — матерь Божья слышит её, и Санни даже слышала внутри себя её тихий голос. И тогда она ощущала внутри себя тепло и блаженство.