Книга Бриллианты в мраморе, страница 4 – Анна Милова

Все стены их комнат были обшиты массивными дубовыми панелями и заклеены дорогими шёлковыми обоями, и уставлены добротной мебелью «Чип энд дейл», которую они вдвоём так долго и с любовью выбирали. Окна декорировали тяжёлыми шторами, полы были устланы роскошными персидскими коврами, на которых любили кувыркаться и прыгать их дети. Возле широких каминов стояли кресла-качалки, а в уютной спальне «святая святых», как он говорил, таилось «ложе их любви» — массивная кровать под лёгким балдахином.

— Вот тебе раз — прожил почти полвека, как «морской волк», но и думать не думал, что так легко смогу попасть под женский каблук, — уже открыто удивлялся он.

В самом деле, для него великого князя, семейного человека, уважаемого военного деятеля, это было что-то невероятное, как во сне — как же получилось так, что он был очарован одним лишь озорным, юным взглядом этой женщины даже больше, чем её красотой. То есть красотой он тоже был очарован, но лишь в самом начале, а потом понял, что конечно же, встречал женщин и красивее неё, просто в ней одной было что-то притягательное именно для него так, будто вся её краса и прелесть были предназначены ему с самого её рождения. И кто бы мог подумать, что так всё и выйдет?

Знакомство их началось весьма обычно — великий князь Алексей, большой любитель балета, а ещё больший поклонник изящных балерин, предложил на одном из спектаклей Мариинского театра составить ему компанию и пройти за кулисы поздравить с премьерой одну из расцветающих прим балета Анну Кузнецову. Шампанское, поздравления, улыбки — обычный флирт незаметно перерос в горячее, обоюдное увлечение — они стали любовниками на другой день после знакомства, чему он даже не удивился — она не капризничала, не упиралась, ссылаясь на добродетели, на то, что он не свободен, а была мила и естественна.

А ещё через месяц его Анна уже распоряжалась устройством их общего дома.

— Если ты признаёшься в этом мне, Костя, то значит, мой каблук тебе больше не мил. Чем же это? — обиженно сдвинув густые, тёмные бровки, спросила его она.

Будучи на семнадцать лет моложе, она словно лечила его в своих объятьях, наполняя его своей молодостью так, что с момента их встречи ни в каких лекарствах он более не нуждался.

— Ты думаешь, это я отдаюсь тебе? Нет, это ты отдаёшься мне, — шептала ему Аннушка в минуты близости. — Забудь обо всём, со мной ты можешь быть любым и быть собой.

Ни одна женщина до неё не говорила ему подобных слов, даже кроткая внешне покойная мать. Все и всегда только требовали от него. И после такого первого жаркого приёма Костя и не думал менять Анну на другую пассию, хотя уж давно наступал ей «на пятки» свежий, быстро растущий балетный «полк».

Косте давно уже сделалась скучной его «законная» Санни, и как-то быстро он начал сожалеть о том, что женился так рано. Другого выбора у него и не было — жениться на барышне пусть даже самого богатого и знатного рода России он всё равно не мог, его супругой могла стать лишь равная ему по положению иностранная принцесса. Как часто жалели они с братом Сашей — царём-освободителем Александром II — сколько же бессмысленных трагедий и несчастных браков принёс большой романовской семье этот жёсткий указ Петра I.

И как удивительно скоро начала казаться ему «постной» внешность его жены, так же как и внешность царицы Марии Александровны — супруги Саши. Получилось так, что красота Санни с годами для Кости только блекла, тогда как прелесть Аннушки наоборот с годами расцветала всё больше и больше, хотя и она тоже совсем не молодела. Объяснить почему же так происходит он не мог и самому себе. Но, впрочем, верность супруге он перестал хранить ещё задолго до Анны — ему казалось, что с рождением шестерых детей Санни безвозвратно растворилась в домашних заботах. А, может быть, раздражаясь на неё, он старался оправдать своё отсутствие любви к ней…