Онлайн книга «Лагерь, который убивает»
|
К делу. Серебровский приступил к работе. Он прекрасно понимал, что чуда не случится. Но так же хорошо осознавал, что только такими, рутинными для него, действиями может достичь успеха в дальнейшем. Паша поставил капельницу, и осторожно, по капле, потекла смесь, вытянутая из чужих вен, сдобренная ночными страхами и гематогеном. Подполковник Знаменский Олег Янович стоял, прильнув к холодному стеклу, наглухо занавешенному изнутри. И все равно впился глазами в это слепое стекло, как в экран, на котором шел — без него — самый важный фильм его жизни. Ничегошеньки в этом экране видно не было, кроме его собственного отражения — кривой, страшной маски с глазами — черными дырами. Но все равно, не видя, он видел и сложную, страшную конструкцию, и черную жидкость, каждая капля которой то ли возрождала, то ли убивала в нем надежду. Он и не слышал ничего, а все равно знал каждый звук за этой дверью. Он даже физически ощущал едкие запахи, кожей чувствовал холодный тампон, прикасающийся к коже его девочки. Каждая капля, падающая в прозрачную камеру капельницы, грохотала в его подбритых седых висках. Одна, две, три… триста… это был обратный отсчет, отсчет до чуда, в которое он свято верил. Он верил, что его дочь очнется, придет в себя. Верил в то, что Серебровский, с его цепкостью, создаст лекарство — новое, уникальное, — которое спасет Веру. И да, поможет множеству людей, впавших в кому. Впрочем, до остальных ему дела не было. Он просто ждал, когда раздастся тихий вздох, зашуршит простыня… наверняка снова донесется из-за двери звук скандала и бой стекла, ведь Вера будет в ярости, смахнет все эти колбы-шприцы, как тогда. Наверняка последует и пощечина, как тогда, а потом с грохотом откроется дверь и дочь потребует, чтобы ее немедленно отправили на Большую землю, к маме. Он уже мысленно падал перед ней на колени, обнимал ее колени, выл от счастья, клялся, что все кончено, обещал все, вплоть до звезды с небес — немедленно! Сию минуту! Вот сейчас дверь откроется. Вот. Сейчас. Ну же. Дверь оставалась закрытой. С каждой минутой, с каждой падающей в черную бездну каплей черной жидкости, его надежда, разогретая до белого каления, выжигала его изнутри. И он уже понимал, что единственное, что он услышит сегодня: — Процедура окончена. Все стабильно. Который раз он слышал эти слова, и они всегда порождали в нем или надежду, или злобу. Но теперь что-то случилось. Грозный Знаменский, не человек — чугунный памятник на вокзале, с какой-то старческой униженностью спросил: — Ты же обманываешь меня, Паша? И услышал в ответ холодное, но такое отрезвляющее: — Я делаю все возможное. Чудеса не случаются, чудеса творят. Вышел из зала, вытираясь полотенцем, шофер, приводя в порядок довольное лицо, натянул свитер, взялся за каталку. Теперь доктор Серебровский не станет помогать, катить вниз всегда проще, чем вверх, а у него еще есть работа. Надо систематизировать полученный материал, да и вообще… утомило все. …Обратный путь был куда мучительнее. Каталка шла тяжело, как чугунная, а ведь ничего не изменилось — колеса заботливо смазаны, и Глеб помогает. Паренек пустой, вороватый, но из «крестников», то есть из посаженных, пригретых, прикормленных, поэтому и предан до смерти. Знаменский замешкался у открытой калитки, оглянулся. Сколько сил потрачено, сколько сделано — и для чего? Кому это останется? Чужим, ненужным детям… или все-таки нужным? От осознания чудовищной, но единственно возможной перспективы у него нутро заледенело: это навсегда. Не будет чуда, будет бесконечный конвейер, и все это в вечной темноте, в страхе разоблачения… |