Книга Лагерь, который убивает, страница 87 – Валерий Шарапов

— Стоять столбом. Ни звука.

И снова ночь, вновь долгие бессонные часы сменила знакомая каталепсия. Она накатывала так: сначала свинец в конечностях, потом мучительное, парадоксальное состояние, когда сознание ясное, а тело не желает служить, застывая в той позе, в которой застал приступ.

Он мог просидеть десять, двадцать минут, час — уставившись в одну точку, не в силах пошевелить ни пальцем, ни веком. Такая вот расплата за искусственную бодрость.

Но сейчас не время для расплат. Он успел выпить две чашки крепчайшего кофе для бодрости, подождал, пока напиток подействует, встал, расходил скованные суставы. Плеснул на голову ледяной воды из графина — и доктор Серебровский снова готов к свершениям.

Он, конечно, помог с перемещением, но облачаясь в мантию — белоснежный халат, уже совершенно по-иному бросил через плечо:

— В процедурную ни ногой. — И не стал проверять, послушают ли. Никуда не денутся. Шофер, что-то бормоча и стягивая на ходу свитер, пошагал в зал, тягать штангу, Знаменский остался. Как только лишние глаза убрались, бронеподполковник превратился в мягкотелое, на все согласное, аморфное в своем горе существо. Он, ростом куда выше, умудрялся смотреть снизу вверх. Причем с выражением, которое вознаграждало Пашу за все, что он претерпел от этого человека — унижения, мат, зуботычины, пустую баланду, тяжелый, бессмысленный, унижающий труд. Были времена, когда его подписи было с лихвой достаточно, чтобы пустить на удобрения зэка Серебровского. А теперь бессильный гной и навоз — это он, всесильный Знаменский, и он смотрит на бывшего зэка как на бога. С надеждой и немой мольбой помочь своему неверию.

Паша снизошел до того, чтобы похлопать его по бронзовому плечу, деликатно отстранив, сам взялся за рукоятки каталки. Знаменский шатнулся было за ним, но Серебровский приказал:

— Туда нельзя. Ждите здесь, — и запер за собой дверь процедурной.

…Пылала круглая лампа, освещая каталку с жестким корпусом и прозрачным колпаком. Со стороны выглядит как приспособление для транспортировки хрупкого оборудования или особо ценного медицинского груза. Хотя по сути — так оно и есть.

Серебровской, уже в маске и перчатках, сдвинул колпак из немецкого плексигласа, чуть склонившись, зачем-то шепнул:

— Здравствуй, Вера. Как ты себя чувствуешь?

Она лежала на ослепительно-белых простынях, неестественно прямо, как лежат только куклы и мертвецы. Ее лицо, некогда такое подвижное, как ртуть, идеально красивое, теперь было абсолютно неподвижно. Старательная сиделка прилежно смазывала кремом синеватые веки, капризные губы, сохранившие юношескую пухлость. Они были приоткрыты, и казалось, что она вот-вот тихо вздохнет, снова заноет, потребует невозможного. Черные ресницы по-прежнему густые, чудесные темные волосы — аккуратно уложены. То есть они под косынкой, как и всегда требовал врач, но видно, что из кос построена какая-то взрослая прическа. Знаменский платит щедро, и сиделки ухаживают на совесть, можно и не проверять — нет никаких колтунов, кожные покровы в порядке, и ни следа пролежней, нигде.

Серебровский взялся за руку — как всегда подсознательно боясь ощутить мертвенную, деревянную жесткость, — но нет, рука прохладная, но гибкая и живая. Что за рука это была — с ума сойти! Неудивительно, что он, не сдержавшись, на мгновение прикоснулся губами к тыльной стороне этого произведения искусства.