Книга Лагерь, который убивает, страница 46 – Валерий Шарапов

Он все ждал, что вот-вот она опомнится, развернется и побежит обратно — и тут он выйдет, обнимет ее и больше не отпустит. Ну погорячились, бывало, и не раз, все же взрослые люди!

Но она не повернулась. И теперь не выйдет. И свет погас.

Стало совершенно ясно: это не просто ссора. Ольга провела между ними глубокий такой драконий вал — он, никчема и простак, по одну сторону, она — по другую. А он, индюк самодовольный, смеялся над Яшкой. Теперь и самому ясно, как это больно и обидно, когда тебя отодвигают не ради кого-то другого, мужика осязаемого, а ради цели, которую возвели на пьедестал и преследуют. Против этого кулаками не помашешь.

Колька побрел домой.

Остапчук пришел на работу и был озадачен: дверь закрыта. «Куда Николаич делся с утра пораньше?» — подивился сержант, шаря по карманам. По счастью, ключ он прихватил, не пришлось ни домой возвращаться, ни ждать Акимова. Серега пришел, мрачнее тучи, физия помятая, рубашка тоже. И в переводе все это означало лишь одно: Верка недовольна мужем. Гражданские рубашки Серега — военная косточка — гладил плохо. Поздоровавшись, сержант попытался успокоить Акимова указаниями на очевидное:

— Серега, дело житейское. Ольга у вас идейная, как попрет — не остановишь.

Акимов удивился:

— Тебе-то откуда…

— Брось. Будто у нас в округе что-то скрыть можно. Все уж в курсе: Ольга средь ночи смоталась из дома, а я и Кольку видел, чернее государевой шляпы. Валяй подробности.

Сергей изложил события вечерне-ночные, об утренних упомянул более скупо — потребовалось бы пересказывать слова Веры, а не все были приличны. Иван Саныч кивал и, заваривая чай, посочувствовал:

— Досталось тебе.

Акимов горестно подтвердил:

— Всю печень выклевала. И главное, что мне-то делать? На цепь посадить? Здоровая девка, голова на плечах, в кармане — комсомольская путевка. И ведь не на позор какой направилась…

Саныч прервал:

— Мне-то чего объясняешь? — И тут же поправился: — Понял я, понял. Еще кто тебя слушать-то будет. — Он вынул из сейфа тещенькино варенье, батон и сахар, нарезал хлеб. — Мать-то тоже понять можно, вылезло черт знает что такое, откуда ни возьмись. Да еще так быстро.

— Быстро, да? А когда самой потребовался пионерлагерь — всех на уши подняла. Тоже вылезло.

— Так то ей. А это откуда ни возьмись. Только-только Мурочка там квартировала — и на тебе. Куда она делась, не знаешь?

— Нет.

Саныч продолжал излагать сомнения:

— К тому же как удалось все провернуть? Луганский пытался прирезать ничейную пустыньку на задах своего поместья — не дали, лимит, что ли.

— Это Данилычу-то?

— Вот-вот. А тут на раз позволили и сшить два участка, и что-то строить там — без согласований-утрясаний.

— Связи большие.

— И дело мешкотное… Сало хочешь?

Акимов плюнул на диеты и избыток жиров, взял кусок, жуя, продолжил:

— Но вообще почин нужный, сколько ребятишек нуждаются.

— Немного ребятишек, — уточнил Саныч, — к тому ж только из нашего района. Чудно́. Ведь Маргарита клянчила просто путевки — отказали, а тут разрешили целый лагерь.

— Может, старательнее надо было клянчить?

— Да и смотря кто клянчит. Врачи клянчить не умеют, а если надо, то могут и сами взять.

— Это ты к чему?

Саныч с готовностью начал говорить:

— Был такой эпизод в начале войны, когда у нас тут еще не больница, а фельдшерский пункт функционировал. Домашка, ныне покойная, тогда еще гнала самогон по-стахановски, а к нам как раз назначили начальника фельдшерского пункта. Ополченец после ранения, очкастый, глаза горят, руки делают — ну вылитый я в детстве.