Книга Лагерь, который убивает, страница 21 – Валерий Шарапов

Справлялись. Побеждали. Не давали ни шанса победить обезвоживанию, неподвижности, пневмонии.

И да, Пашины руки — пусть сто раз трясущиеся, но умелые — появились вовремя. И сам он был абсолютно, бесспорно на своем месте. Кругом беготня, рвота, понос — а он спокойный, не выспавшийся, чистенький, невероятно надежный.

Не Паша, а Пал Ионыч. Наполеоныч, прозвала его Гладкова, по созвучию имени и отчества, а еще за привычку по-наполеоновски руки слагать. Но так-то никакому Бонапарту не снилось столь упорное, техничное, спокойное наступление. Он и сам продвигался по всем фронтам, и весьма тактично, незаметно организовывал и других. Причем медикам — в том числе практикантам — не говорил ни слова, только если спрашивали. Зато добровольные помощники — девчонки-комсомолки, пионерки — под его руководством успевали и полы намывать, и уже освоили элементарный массаж, проводили занятия по лечебной физкультуре.

Он и сам умел отлично выхаживать. Никуда не годные пальцы не дрожали, когда надо было выпаивать мальца с параличной глоткой, не коченели, когда часами приходилось растирать одеревеневшие ноги девчонке, разгоняя кровь.

Шор видела: дети его обожают. Паша заявлялся в палату, разгонял страх и отчаяние, которые серыми крысами шныряли по углам, устраивал жуткий сквозняк. Медсестры и нянечки ужасались, но воспитанный Серебровский в этом вопросе был непреклонен.

— Чистый воздух — лучшее лекарство, — и сам, вооружившись шваброй, надраивал полы, ни словом не попрекая ту, что недомыла.

Даже лежащие бревнами старались побыстрее подняться — только для того, чтобы проскакать у него на закорках по коридору. Или сразиться «на руках», и непременно одолевали этого хлюпика. А хлюпик, надо заметить, мог не спать, не есть, сохраняя ясность ума и полное спокойствие, заниматься всем сразу и добиваться своего. Утихала горячка, рассеивалось забытье. Перекошенные шейки вставали на место, онемевшие, скрюченные пальцы понемногу разжимались, принимая почти нормальное положение, мышцы начинали работать.

Серебровский садился у кровати и приказывал:

— Доложите обстановку.

И малыш, преодолевая слабость, оцепенение, старательно выговаривал:

— Д-докладываю, т-товарищ Павел Ионович, г-голова еще… кружится.

Из уголка рта поползла слюна, врач ловко ликвидировал этот непорядок:

— Кружится — хорошо. Это наши войска маневрируют. И вот подкрепление, — он достал из кармана халата бумажку с порошком, — и, раз!

Содержимое перемещалось в послушно открытый рот — и можно было быть уверенным, что отрабатывало все, до последнего грана.

О прошлом Паши и о своем отношении к нему Шор ни слова никому не сказала. Медперсонал воспринимал ее отстраненность просто как недоверие к тому, кто пришел «сверху». Лишь Старуха Лия желала выяснить все до конца. И как-то раз наедине приступила с ножом к горлу:

— Рита Вильгельмовна, выкладывай.

— Что тебе? — отрывисто спросила Шор.

— Что имеешь против Паши? Поделись. Может, и мои восторги поутихнут?

Маргарита Вильгельмовна усмехнулась:

— Есть поводы для восторгов?

Худенькая, утонченная Старуха Лия свернула монструозную «козью ногу», — ничего не поделаешь, фронтовая привычка, — закурила. Доложила так, как привыкла, кратко и по делу:

— Талантлив, умен, самокритичен. Рука твердая.