Книга Лагерь, который убивает, страница 12 – Валерий Шарапов

— Штаны долой.

Он начал было артачиться, но сил не было, и медперсонал просто стащил лишнее. Врач, осмотрев пах, нашла искомое: бугор, красный, уже почерневший.

— Клещей нахватали?

Двое не помнили, впали в забытье, уже имен своих назвать не могли, лишь один, Кочергин, бормотал более или менее внятно:

— Кто ж их знает? Ползало что-то, а что… Рита, будь человеком, капни что-нибудь, ни пса не вижу.

Прокапали, прокололи, все, что было выбито, потратили на них подчистую. И показалось, что пронесло: пометавшись в печном жару всего-то сутки, уже на второй день они были в порядке и отправились восвояси.

Выписывая, Маргарита Вильгельмовна попросила, внушительно и горячо:

— Не таскайтесь вы по лесам! Подумайте: если на детей перейдет? Пожалейте и себя, и медиков.

Мужики пообещали. Но недели не прошло, как Кочергин приволок дочку свою, Люську.

— Просили же вас!.. — начала было Маргарита, но не было времени на попреки.

Вот она, проклятая вишневая шишка за детским мягким ухом. Девчонка мычала, пыталась смахнуть пальцы Маргариты, но промахивалась, и рука слушалась плохо.

Вскорости на соседней койке в этой палате уже метался Вовка, сын второго грибника, Матушкина. Смешной мальчишка, лохматый, как швабра, — у него шишка от укуса была на «счастливой», двойной макушке.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Все пошло по самому страшному сценарию: мелкотня переносила укусы тяжелее некуда. Сначала показалось, что все управляемо: острое состояние купировали, ребята ели с аппетитом, могли подраться подушками, попрыгать на койках с панцирными сетками, выпить по две-три простокваши на ночь — и вот как раз после отбоя начиналось.

Кто-то деревенел, вытянувшись, смотрели в потолок невидящими глазами — и одновременно их рвало. Кто-то, напротив, метался, как бесноватый. Кто-то свисал с кровати тряпкой, точно кости-мышцы растворились, подвывал и так слабел, что головы поднять не мог.

А наутро бац — и температура в норме, ни рвоты, ни воя. Следующей ночью — снова ад кромешный, а с восходом солнца — снова видимость порядка. И эти перепады их опустошали. Тот же Вовка Матушкин, изображая молодца, попытался сам дойти до уборной, упал у двери палаты и встать не мог, только ногами сучил, как перевернутый жук. Благоразумная Люся Кочергина и не пыталась встать. А потом попробовала сама поднять кружку, уронила ее и плакала от того, что не может вытереть лужу на полу.

Маленькие бедняги жаловались нянькам, которые поили их бульоном: ползучка какая-то, ползет — и сил нет.

Было бы время задуматься — началась бы паника, но на нее не было ни минуты. Раньше для изгнания хворей было достаточно хлорки и строгого взгляда — теперь нет. Райбольница, спокойное, размеренное заведение, кипела тревожной круглосуточной жизнью. Рук не хватало.

До выяснения всех обстоятельств дела было решено маленьких строго изолировать, но это было трудно, поскольку из «изоляционных» материалов были лишь закрытые двери.

Главврач велела носить повязки в три слоя — штат саботировал. Дышать ведь нечем! Кого рвет, кого мотает, поносись с тряпками-тазами с таким противогазом.