Книга В сумерках моря, страница 153 – Вадим Панов

А ещё он любил купаться на рубеже ночи и дня – когда не нужно было украшать морской берег очередным зданием. Заходил в воду в предрассветных сумерках, а выходил вместе с солнцем, собрав его силу. Не забрав – собрав. Галин был предан морю, но с уважением относился к божественному светилу и никогда не позволял себе оскорблять его отбором силы: всегда испрашивал разрешения, и всегда ограничивался разумным. Сегодня искупаться не получилось, зато на пустынном крымском берегу стремительно поднималась необычайно красивая башня из камней. Необычная и завораживающая, на изумление точно выверенная работа, идеально вписавшаяся меж двух больших обломков скал. Башня получилась настолько красивой, что должна была простоять на берегу долго: во-первых, потому, что пляж дикий и не самый популярный из диких, людей здесь бывает немного; во-вторых, кто бы здесь ни оказался: пьяный курортник, глупый ребёнок или просто любитель обгадить сделанное другими, он наверняка восхитится увиденным, потому что есть, остались ещё на свете вещи, которые проникают в душу и внутри возникает отчётливый приказ: «Не трогай». И не трогают. Какой бы свиньёй ни был человек – не тронет. Даже собака не толкнёт. Так было со всеми башнями Галина, но только до тех пор, пока они не выполняли своё предназначение – каждую из них должен был увидеть определённый человек. А после этого из строений исчезало нечто незримое и необъяснимое, нечто, превращающее собранные вместе камни в шедевр, и они становились лёгкой добычей для пьяных курортников, глупых детей и любителей обгадить сделанное другими. Даже собаки не отказывали себе в удовольствии пнуть их лапами.

Но только после того, как башню увидел тот, кто должен.

Для них Галин ставил башни в тех местах, которые ему подсказывал внутренний голос. Иногда они казались странными, иногда – чересчур открытыми, но Галин никогда не противился и послушно возводил очередное строение там, где было указано. Там всегда оказывались нужные камни и туда всегда, рано или поздно, приходил тот, кто должен был увидеть башню.

Галин завершил работу, аккуратно установив на вершине довольно большой, размером с кулак, и почти идеально круглый белый камень, сделал три шага назад и прищурился.

— Превосходно.

В самом низу, на земле, четыре концентрических круга из камешков разных цветов, с которых начиналась, а лучше сказать – из которых поднималась новая башня. Вырастала из них, устремляясь к небу и постепенно становясь всё тоньше и тоньше. И каждый вертикальный ряд был выложен из камней одного цвета, из-за чего башня казалась пёстрой. И взгляд мог потеряться в ней, как в карусели.

— Неужели это сделал я?

Галин построил сотни каменных башен и замков из песка, но, заканчивая работу, всегда искренне удивлялся тому, что такая необыкновенная красота вышла из-под его рук. Удивлялся, потому что плохо помнил процесс строительства, потому что шедевры создавал и он, и, одновременно, не он. Галин впитывал в себя столько силы, что становился и проводником её, и даже частью, сам превращаясь в силу. И строил он не замки и башни, а живые образы, возвращающие на Землю, пусть и ненадолго, нечто давно забытое, но остающееся невероятно сильным. Нечто не от современности, но мира вечного; нечто старое, но отнюдь не умершее; скрытое, но могущественное; не злое, но требовательное. Не замки и не башни, но печати древних богов ставил Галин под видом пляжных шедевров, и служил им истово, хотя, конечно, в глубине души побаивался. Но не смерти – Галин опасался познать их грандиозность, не хотел почувствовать себя неверным слугой, но жалкой песчинкой у ног невероятного. И радовался, что не заглядывает за печати и ему не открывается то, что видели в замках и башнях те, для кого он их строил.