Книга Этот мир не для нежных, страница 57 – Евгения Райнеш

Кстати, подруга всё-таки поступила на востоковедение, но так и не закончила. Очень быстро выскочила замуж по огромной любви за лопоухого голубоглазого и конопатого однокурсника, даже отдаленно не напоминающего ни одного из кумиров детства. Один за другим родились трое мальчишек — рыжих, конечно же, конопатых, лупоглазых.

Однажды Танькин муж прибежал взволнованный известием о том, что у них есть возможность поехать в Сеул. Какая-то компания по переработке леса вела переговоры с корейской стороной о совместном бизнесе и его пригласили в качестве переводчика сроком «на полгода, а там посмотрим». Танька печально глянула на пузырящееся в тазу варенье и неожиданно даже для самой себя сказала: «Езжай один». У младшего резались зубы, он температурил и бесконечно поносил, у среднего наконец-то подошла долгожданная очередь в детский сад, а старший уже начинал делать успехи в фигурном катании. Они попали к великолепному тренеру, и упускать такую возможность было просто преступно по отношению к сыну.

— А ты? — муж очень удивился, потому что с самого первого дня знакомства знал о корейской мечте жены. Может, он даже и ревновал Таньку тогда, в самом начале отношений, к недостижимому иноземному актёру, но как человек благоразумный вскоре бросил это дурацкое занятие, и сейчас и вообще забыл об этом. Ему очень хотелось порадовать жену, замотанную бытом, осуществить какую-нибудь её мечту. На самом деле, вовсе не какую-нибудь, а именно эту.

— А я... — Танька оглядела вечно неприбранное царство подрастающих сыновей, и улыбнулась. — Я справлюсь.

В этот момент проснулся полугодовалый Ким, заплакал горько и требовательно, Танька кинулась на зов сына. Таким образом, она раз и навсегда закрыла эту тему. Сразу же после отъезда мужа приехала свекровь в помощь многодетной матери, и они даже очень хорошо справились. А через полгода вернулся муж, хорошо заработавший в этой командировке, очень довольный. Он привез кучу подарков и среди них был плакат с собственноручной подписью Ким Хена. Танька повесила плакат на кухне и закрыла эту тему раз и навсегда.

Дорамы — это было весело и интересно. И очень волнующе. Отношения, где влюбленные брались за руки в десятой серии, а целовались к пятнадцатой. Это совсем не было похоже на то, как вели себя мальчишки-ровесники. Взрослеющие одноклассники, пользуясь случаем, пытались зажать девочек в угол потемнее, лица при этом у них становились красными, напряжёнными и невменяемыми, а ладони — липкими и потными. Скрывая волнение, они ржали противными, похабными голосами, движения становились суетливыми, как будто начинающие неумелые воры пытались тайком забрать что-то очень дорогое. Лив слыла высокомерной, она умела посмотреть таким взглядом, что к ней никому бы не пришло в голову приставать. Ну, может, и пришло, но только в каких-то мальчишеских мечтах. Об этом ей не было известно, и она никогда об этом не думала. Главное, что к ней никто никогда не приставал.

Это случилось то ли поздней весной, то ли ранней осенью. Что-то промежуточное, на стыке сезонов, когда ещё или уже тепло, но к вечеру подмерзает до легкого озноба. Она задержалась с Танькой после уроков, ничего такого, просто гуляли по городу, перекусив мороженым (Танька любила ванильное, а Лив — только шоколадное), и болтали о чём-то настолько самозабвенно, что не заметили, как стемнело. Танька ойкнула, когда зазвонил её мобильный, на экране грозно высветилось «мама», и тут они увидели, сколько на самом деле времени, и бросились врассыпную по домам. Лив, тяжело дыша, заскочила в подъезд и сразу врезалась во что-то мягкое. В ту же секунду до неё донесся густой запах алкоголя, она узнала дядю Толю, соседа с первого этажа. Она сначала перепугалась, потом обрадовалась, а затем опять испугалась. Потому что дядя Толя не спешил отпускать. Чужие руки настойчиво двигались по её телу. Лив чувствовала, какие они горячие сквозь шерсть платья, и они, эти ужасные чужие руки, хватали её там, и там, и там. Это была какая-то взрослая, довлеющая над ней власть. Девочка боялась пошевелиться, от непонимания, страха, неверии, что это происходит с ней. Наконец дядя Толя, задохнувшись хрипом, оттолкнул от себя девочку и прерывисто сказал: «А ты выросла, Оливия», и, пошатываясь, вышел из пахнущего мочой подъезда. Дверь, приоткрывшаяся на минуту, осветила лампочкой над подъездным козырьком его удаляющийся силуэт.