Книга Все демоны моего мужа, страница 140 – Евгения Райнеш

Лия, через несколько лет после того как я получила синюю корочку диплома о своем начальном музыкальном образовании, сказала странную для меня в тот момент фразу: «Зачем ты все время приносишь себя в жертву?». Кажется, сказала она это именно по поводу лет, проведенных на ненавистных мне уроках музыки. Потом, много лет спустя, я иногда возвращалась мысленно к этой фразе. По всяким разным поводам. Гитару я забросила совершенно.

Олег же играл феноменально. Слышала я звучание его гитары всего один раз, но этого хватило, чтобы понять: он – виртуоз высокой пробы. В тот момент Олег думал, что его никто не видит, забыл, наверное, что я сидела за стеллажами, плотно заставленными книгами. В тот раз на глаза мне попалась растрепанная «Папа, мама, восемь детей и грузовик» Анне-Катрине Вестли, очередной прекрасный привет из детства. Я погрузилась в обнаруженное сокровище с головой, когда вдруг в мерном деловом гуле магазина услышала сначала тихие ноющие звуки настройки гитары, затем робкий перебор, который становился все звонче и ярче.

Олег играл явно фламенко. Это была какая-то очень интимная композиция, то, что касалось только его самого, чем он явно никогда не поделится даже с самыми близкими людьми. Нежные переливы стонущей души, переходящие в страсть, агрессию, напор. Из-под пальцев букиниста вырывались то нежные флажолеты, то сочное, полное жизненного напора тремоло. В Олеге явно клокотало, сметая преграды, вырывалось наружу в пыльное пространство букинистического магазина то, что испанцы называют «дуэндэ» – темная сила, зреющая в недрах любой человеческой души, превращающая любое произведение в магию, а просто отработанную технику игры на гитаре – в истинное искусство. То, чего мне никогда было не достичь, даже после многих лет занятия в музыкальной школе.

Олег играл фламенко. Музыку, преодолевающую беспощадные базисные правила жизни, древнее искусство сжигание темного начала в себе самом через боль, крик и страсть. Он кричал без слов, только одними прикосновениями пальцев к струнам, словно одной только внутренней силой преодолевая немоту, разделяя этим бессловесным надрывом мир на две части – живое и мертвое. Причем живое в его игре было неведением, безмятежным сном детства, а мертвое – все, что происходит при пробуждении. Любовь, страсть, кровь, движение. Перевернутый мир, который обрушивался на меня с каждым новым причудливым изгибом движения звуков, все дальше и глубже впутывал мои вены, сосуды, сухожилия, в рисунок, который проявляла на доселе безжизненном фоне пресного существования гитара. В тот момент, когда казалось, что от меня уже совсем ничего не осталось, что я вся растворилась в гитарных арпеджио, лигадо и тирандо, Букинист так же внезапно как начал, перестал играть. Я выпала в реальный мир в тот момент, когда сомкнулась граница жизни и смерти, и обнаружила, что сижу, все так же сжимая в руке детскую книгу, тяжело дыша, словно только что пробежала невероятный марафон.

С последним яростным аккордом в магазине наступила звенящая трепетная тишина. Она была настолько значительной, что словно давила на виски, на руки, плечи, обездвиживала все тело. Так мы с гитаристом сидели по разные стороны стеллажа минут десять. Потом, когда тишина немного отпустила, в приоткрытое окно стали вливаться птичьи трели, казавшимися такими слабыми и даже безжизненными по сравнению со все испепеляющей музыкой. Затем послышались вдалеке с шоссе звуки автомобилей. Они, наоборот, казались слишком живыми, слишком плотскими и приземленными, даже грубыми.