Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 53 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Пауза. Четверть секунды, за которую я успел прокрутить в голове десяток вариантов, и ни один из них мне не понравился.

— Он идёт из-под земли, — добавила Ева.

В интерфейсе развернулась спектрограмма. Зелёные пики частот прыгали на чёрном фоне, выстраиваясь в рисунок, который я видел раньше. Видел в шахте, на мониторах лаборатории, когда Ева сканировала нейросеть Улья. Те же волнообразные паттерны, та же ритмическая структура, похожая на кардиограмму чего-то живого и очень большого.

Только масштаб другой. Амплитуда пиков на этой спектрограмме была в десятки раз выше. Как если бы рядом с сигналом комнатного радиоприёмника поставили промышленный радар.

— Это биометрическая частота, — почти шёпотом, осторожно сказала Ева. — Она на девяносто девять процентов совпадает с частотой нейросети Улья, которую мы убили в шахте. Только эта в тысячу раз мощнее.

Пики на спектрограмме пульсировали. Ритмично, размеренно, с интервалом в полторы секунды. Как сердцебиение. Как дыхание. Как шаги чего-то, что идёт за тобой в темноте и не торопится, потому что знает, что бежать тебе некуда.

— Она сканирует наш корпус, шеф. Читает контуры. Считает массу. Пастырь знает, что мы здесь.

Ева замолчала на секунду.

— И он ведёт нас, — добила она.

Пики на спектрограмме пульсировали. Полторы секунды между ударами, ровные, как метроном, и каждый удар прокатывался по зелёным столбикам частот, заставляя их прыгать вверх и медленно оседать обратно.

Я смотрел на этот ритм с закрытыми глазами, и в темноте визора спектрограмма казалась единственным живым объектом во вселенной. Весь остальной мир сжался до глухого рокота дизеля, скрежета камней каньона под колёсами и тяжёлого дыхания семи человек в бронированном ящике, продирающемся сквозь ночь.

Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар.

Чужое, подземное, чудовищно мощное сердцебиение чего-то, что лежало под нами в толще породы и слушало, как двадцать тонн стали ползут по каменному дну каньона.

Паники не было. Она случается, когда не понимаешь, что происходит. Я понимал.

Амплитуда пиков выглядела рассеянной. Зелёные столбики прыгали неравномерно, смазанными всплесками, и боковые лепестки сигнала расползались по шкале частот жирными кляксами. Если бы Пастырь стоял прямо над нами с направленным локатором, спектрограмма была бы другой. Чистая, острая, сфокусированная, как луч лазерного дальномера. А это…

Это был радар слепого.

Мощный, чувствительный, способный засечь вибрацию двадцатитонной машины за километры. Но слепой. Пастырь не стоял над нами. Он лежал где-то далеко, вплетённый в корневую систему джунглей, в ту гребаную грибницу Улья, которая пронизывала породу, как капилляры пронизывают мышечную ткань. Он использовал её как пассивный сенсор. Чувствовал вибрацию. Считывал массу. Но сквозь магнитные аномалии каньона, сквозь железистую руду, которая глушила электронику и превращала компасы в бесполезные игрушки, он не мог «распробовать» то, что катилось по его трубе.

Он знал, что мы здесь. Но не знал, кто мы.

Пока не знал.

Разница между «пока» и «уже» для сапёра измеряется в граммах тротила и миллиметрах провода. Иногда этого хватает. Иногда нет.

Я открыл глаза. Жёлтые стробоскопы мигали в полумраке десантного отсека, заливая лица неровным тревожным светом. Все смотрели на меня и ждали.