Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 158 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Пастырь мелькнул в проёме рампы. На долю секунды наши глаза встретились. И в чёрных провалах его зрачков не было ничего человеческого. Только то же бесконечное терпение, которое было там с самого начала. Терпение существа, которое мыслит категориями геологических эпох и для которого отдельная человеческая жизнь значит не больше, чем отдельная спора мицелия.

Потом его закрутило.

Вращающийся ящер ушёл вниз, в пропасть, и я видел, как он уменьшается, как серо-чёрная точка, кувыркаясь, падает к скалам Мёртвой зоны, и бесполезное левое крыло хлопает на ветру, как тряпка на бельевой верёвке.

Удара о скалы я не увидел. Облака сомкнулись и поглотили падающее тело, как поглощают всё, что падает с достаточной высоты.

Тихо стало не сразу.

Сначала выровнялись двигатели. Левый сбросил обороты, правый набрал, и вой перешёл в ровный, мощный гул, от которого задрожал корпус, но задрожал правильно, симметрично, как дрожит машина, которая снова слушается пилота.

— Тяга возвращается! — Фид с облегчением заорал из кабины. — Блок снят! Выравниваю!

Крен пошёл назад. Пол медленно вернулся в горизонталь, и незакреплённые ящики перестали ползти по салону, и гражданские, сбившиеся в кучу у правой переборки, начали расцеплять руки, которыми хватались друг за друга.

Алиса дотянулась до резервного пульта на левой стенке. Ударила ладонью по кнопке. Гидравлика створок аппарели заскрежетала, застонала, и искорёженные бронеплиты пошли навстречу друг другу, перемалывая застрявший обрубок когтя кетцалькоатля с хрустом дробимой кости.

Створки сомкнулись. Лязг. Щелчок запорного механизма.

Ледяной ветер отрезало, как выключателем.

В салоне наступила тишина. Не абсолютная, нет. Ровный гул турбин, мерное посвистывание вентиляции, тихие стоны раненых. Но после рёва ветра, грохота выстрелов и визга умирающих ящеров эта тишина ощущалась, как вата в ушах.

Парень с пневмотораксом дышал. Грудная клетка поднималась и опускалась, ровно, медленно, и трубка в дренажном разрезе пузырилась розовой пеной, но пузырилась тихо, лениво, как пузырится остывающий суп. Алиса сидела рядом с ним на полу, уронив руки на колени, и её плечи вздрагивали от мелкой, едва заметной дрожи.

Дюк стянул руки Киры за спиной пластиковой стяжкой. Затянул до щелчка. Кира лежала на животе, щекой к рифлёному полу, и молчала. Глаза открыты. Смотрела в стену. Лицо было каменным, начисто лишённым выражения. Профессионал, который провалил задание и теперь ждёт следующего хода.

Шнурок чихнул. Пороховая гарь и запах мицелиевой слизи всё ещё висели в воздухе, густые, прогорклые, и маленький троодон потряс головой, чихнул ещё раз и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. На его морде подсыхала кровь Киры, бурая, густая. Я машинально почесал его за гребнем.

Очень хороший мальчик.

Я снял ШАК с плеча Сашки. Осторожно, медленно, стараясь не задеть его ушибленную ключицу.

Сашка тяжело осел на пол, привалился спиной к переборке и начал растирать левое плечо правой рукой. На его грязном, измазанном чужой кровью и бетонной пылью лице появилась слабая, надломленная улыбка. Улыбка человека, который только что держал на своём костлявом плече двенадцатикилограммовый карабин во время выстрела и теперь пытается понять, не вывернуло ли ему руку из сустава.