Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 139 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Металлические решётки под тушей прогнулись и лопнули, стальные прутья разошлись в стороны, и «Таран» провалился на полметра, вмявшись в бетонную подложку. Искры от разорванных решёток взлетели веером, голубые, оранжевые, и угасли в облаке пара, который поднимался от раскалённой туши, смешиваясь с цементной пылью.

Тварь мертва. Ни пульсации мицелия, ни сокращения мышц, ни судорожного подёргивания хвоста. Двенадцать тонн обугленного мяса на сломанных решётках, от которых поднимался пар и валил густой чёрный дым.

Свет в ангаре начал бешено мигать. Трансформаторы взвыли от перегрузки, и этот вой, высокий, металлический, звучал как сирена, предупреждающая о том, что электросеть, которую мы запустили пять минут назад, уже работает на пределе и вот-вот сгорит.

— В лифт! — заорал я, бросая пустой ШАК на ремень за спину. Бесполезный. Последний патрон ушёл в щиток. — Все в лифт! Бегом!

Дюк выскочил из-за контейнера. Фид метнулся от колонны. Джин возник из ниоткуда, как всегда. Мы побежали по залитому водой, искрящему полу, перепрыгивая через дымящиеся кабели, обходя лужи, в которых ещё потрескивали остатки разряда, и каждый шаг по мокрому металлу был маленькой русской рулеткой, потому что ток в решётках ещё не погас и мог ударить в любой ботинок, наступивший не туда.

Пятьдесят метров до лифта. Сорок. Тридцать.

Сашка стоял у пульта лифта, и его рука лежала на огромном рубильнике, старом, чугунном, с красной рукояткой. На платформе, за его спиной, в дальнем углу, сидели раненые, сбившись в кучу. Алиса перевязывала кому-то руку, не переставая работать даже на трясущейся платформе. Док придерживал носилки, на которых лежал парень с рваной грудью. Кира стояла у края платформы, пистолет в руке, ствол направлен на ангар, и её глаза, спокойные, холодные, сканировали пространство за нашими спинами.

Кот сидел в углу, обхватив колени, и трясся. Шнурок сидел рядом с Котом и, видимо, утешал его, тыкаясь мокрой мордой в локоть контрабандиста с настойчивостью, в которой было что-то трогательное и совершенно неуместное.

Двадцать метров. Десять.

Мы заскочили на платформу, тяжело дыша, мокрые, пропахшие палёным мясом и озоном. Дюк рухнул на колено, привалившись к ограждению. Фид согнулся, упёршись руками в бёдра. Джин стоял, как стоял всегда, ровно, собранно, и только частое дыхание выдавало, что сингапурец живой, а не механизм.

Сашка со всей мочи дёрнул за рычаг, чтобы поднять платформу вверх, но тот не поддавался.

А в проломе главных ворот ангара, за обугленной тушей «Тарана», туман рассеивался.

Я увидел это первым. Или Кира. Потому что её пистолет, направленный на ангар, замер, и палец, лежавший вдоль скобы, переместился на спуск. Медленно. Плавно. Как перемещается палец снайпера, когда в прицеле появляется цель.

Из пепельной мглы Мёртвой зоны, из рваного тумана, освещённого мигающими лампами ангара, выступила фигура.

Человек.

Высокий и неестественно худой, с длинными конечностями, непропорциональными, марионеточными. Остатки чёрного корпоративного плаща висели на нём, как висит тряпка на заборе, и под ними проступало бледное, мертвенно-белое тело, в котором каждый позвонок, каждое ребро читалось сквозь кожу, как читается арматура сквозь тонкий слой бетона. Лицо абсолютно белое, восковое, безэмоциональное. Глаза, чёрные провалы, в которых не было ни зрачка, ни радужки, ни белка, только тьма, густая, осязаемая, смотрящая.