Книга После развода. Ты мне нужна, страница 11 – Анастасия Петрова

Снова.

И я, стиснув зубы, мысленно молюсь, чтобы у Паши хватило ума не возвращаться. Потому что я на краю. Еще одно его слово, один взгляд, и я взорвусь. Вылью на него всю накопившуюся желчь, всю боль, всю ненависть. Матом. Громко. Чтобы слышали все соседи.

С глубоким, усталым вздохом я открываю дверь, чувствуя, как отяжелели веки, как ноет спина.

И замираю.

На пороге стоит не Паша. На пороге стоит девушка. Молодая, ухоженная. Она сияет натянутой, лучезарной улыбкой, но я замечаю, нет, я вижу, размазанные черные подтеки туши под ее глазами, выдавшие недавние слезы.

— Ох! — восклицает она и тянется ко мне, хватая мои безвольные, холодные руки своими цепкими, горячими пальцами. — Как же я вам благодарна, Лиза! Паша вот так вас и описывал. Вы и правда замечательная женщина. И вы правильно сделали, что послали его! — Она говорит скороговоркой, ее голос звенит, как надтреснутый хрусталь. — Знаете, это правильно. Очень.

Я просто стою, беспомощно хлопая глазами. Мозг отказывается воспринимать происходящее, складывать эти слова в хоть сколько-нибудь логичную картину.

— А вы… вообще кто? — выдавливаю я наконец.

Но ответить ей уже не суждено.

Доли секунды, и что-то яркое и липкое с противным шлепком размазывается по идеальному черному пальто с меховым воротником. По ткани расползается уродливая желтая клякса. Пахнет краской.

Я медленно поднимаю голову.

На балконе второго этажа, как фурия, стоит моя дочь. Ее лицо искажено яростью, в руке она зажимает уже пустую банку из-под краски.

— Это папина Юля! — ее голос, пронзительный и дикий, разрывает вечернюю тишину.

Проходит целая вечность.

Я вижу, как с лица Юлии сползает напускная восторженность, обнажая шок, ярость и обиду. И прежде чем я успеваю что-то понять, сказать, сделать, на меня обрушивается оглушительный, пронзительный, ультразвуковой визг.

Визг оглушительный, пронзительный, нечеловеческий. Кажется, он не только разрывает барабанные перепонки, но и царапает стены, сдирая с них краску. Идеальное, продуманное до последней детали лицо Юли искажается маской чистейшей ярости. Она замирает на секунду, с ужасом глядя на желтую, маслянистую кляксу, расползающуюся по дорогой ткани, на свои испачканные перчатки.

— Мой кашемир! — её крик сменяется с визга на низкий, хриплый вопль. — Ты… ты… сумасшедшая тварь!

Это «ты» адресовано уже не мне. Её взгляд, полный ненависти, устремляется на балкон, где стоит Полина, бледная, дрожащая, но с всё ещё горящими от гнева глазами. Дочь опоминается первой.

— Сама тварь! Убирайся от нас! — кричит она в ответ, но в её голосе уже слышны слезы и испуг. Она отшатывается с балкона и скрывается из виду.

Юля рвется вперед, словно собираясь ворваться в дом и учинить расправу, но я инстинктивно перегораживаю ей дорогу, захлопывая дверь наполовину.

— Вам нужно уйти, — звучит мой голос, глухой и неестественно спокойный, будто это говорит кто-то другой. Внутри всё дрожит.

— Уйти? — она фальшиво смеется, и этот звук страшнее крика. Она тычет пальцем в сторону дома. — Вы что, не видите, что сделало ваше недоделанное отродье? Это кашемир! Это стоит больше, чем твоя старая машина!

В дверном проеме возникают две тени. На шум сбегаются Кирилл и Матвей. Кирилл с мрачным удовлетворением разглядывает испачканную Юлю, его взгляд скользит по мне, оценивая ситуацию. Матвей смотрит с ужасом, но не на Юлю, а на банку в руках у убегающей Полины.