Книга Криндж и Свидетели Пиццы, страница 92 – Харитон Мамбурин

Меня попросили с ним разобраться. Маленькая женщина мутант, пораженная целой россыпью светящихся пульсирующих фурункулов. Награды не будет, за эту услугу меня просто примут в племя.

Не примут, я знаю. Сколько бы я не помогал, не носил тяжести, не оборонял других от мутантов, бандитов и прочих опасностей, меня не примут. Будут расценивать как дар небес, должника, обязанного им угождать, чужака, зарабатывающего на свой постой. Так было и раньше, десятки раз. Нуждающиеся согласны лгать, но не любят платить по счетам.

Я ничего не делаю с крайтексом, хотя могу. Вместо этого, погрузившись в ядовитую жижу, начинаю рыть дно в месте, которое чувствую. Если пробить полуметровую корку, вся жидкость быстро уйдет ниже. Там много полостей, ей хватит надолго. Если я не могу заполнить пустоту внутри, то заполню её снаружи. Полуживая мерцающая дрянь имеет столько же прав на существование, сколько их имеют полуживые мутанты наверху. Только, в отличие от них, она меня не обманывает.

Ладони, которыми я оттираю крайтекс с лица, несут в себе черноту.

Вереница видений продолжилась, низводя меня по спирали вниз. Холодный, почти бесчувственный Хемсворт, оживающий только когда над головой свистят пули. Желчный и токсичный Джек Регал, смеющийся в лицо миру, отвергающий всё хорошее. Бездонно-апатичный Яго, бродящий по самым отравленным, самым искаженным местам в мире. Один за другим, чернота и вспышка нового воспоминания, карусель одинаковых наборов эмоций…

…одинаковых.

…всегда одинаковых.

Но, такого же не бывает? Эмоции не могут быть одними и теми же в самых разных воспоминаниях? Они же, эти вспышки, были кусками их жизней. Люди думали, что-то делали, строили планы. Вместо этого…

«Ты прав, здоровяк», — ясный голос деда, задумчивый, но бодрый, — «Так не бывает. Да и ты — не эти гаврики. Кажется, нам надо вниз, но… не так?»

«А как?» — вяло думаю в ответ измотанный путешествием я.

«Хм. Как ты любишь говорить? Сожми зубами яйца в кулак, парень! Сейчас будет трясти!»

Не успеваю даже булькнуть в ответ, как чернота наваливается с невероятной силой. Только теперь она не закрывает всё, чтобы тут же отступить, показывая новую сцену, она вдавливается в меня волной, унося куда-то в глубину, в самое начало, в мертвую неизвестность. Хочется дышать, хочется прекратить, вынырнуть, сопротивляться, но я давлю в себе все импульсы, позволяя тугой и душной неизвестности действовать так, как та считает нужным.

Это срабатывает. С громким звуком порванного бумажного пакета чернота, только что неумолимо раздавливающая моё «я», пропадает, а сам я падаю вниз, с совсем небольшой высоты… в куда?

В диван.

Комната, ковёр на полу, ковёр на стене, черная «стенка» до потолка, массивный японский телевизор, чрезвычайно большой по размерам, с массивным кинескопом. Два кресла, диван, я. Окно, шторы, занавески. Неубранный пылесос.

Всё очень и очень знакомо. Невероятно знакомо. А еще эмоции. Я взволнован, я испытываю облегчение, я…

— Живешь! — с тем же треском бумажного пакета в воздухе, прямо посередине комнаты, материализуется маленький сморщенный инопланетянин. Его рот, похожий на анус печальной курицы, неподвижен, но живой старческий голос слышен прекрасно.

— Сам ты анус ходячий! — брюзгливо фыркает старейшина, — Я на тебя сил потратил столько, что теперь пару лет спать придётся. Долдон. Ладно, всё. Сиди тихо, не мешай. Посмотрю, что тут у нас.