Книга Левая рука ангела, страница 19 – Валерий Шарапов

— Присаживайтесь. – Он показал на стулья, потом на чайник, от которого шел пар, и на баранки в блюдце. – Угощайтесь. А я сейчас. Там срочно чертей надо ловить.

— Что-то много у тебя чертей тут водится, – хмыкнул Заботкин.

— Этого не отнимешь. Почему-то душевнобольные охотнее всего видят именно их. И пораженные в самое сердце белой горячкой трепетные творческие натуры. И матерые шизофреники. Даже Гоголь, эпилептик, считал, что в Петербурге вокруг полно чертей, особенно в высшем свете.

— Может, не зря считал, – хмыкнул я.

— Может, и не зря, а черти реально существуют… Шучу я, шучу, не смотрите на меня так… Скоро буду…

Трифонов удалился. А психолог начал разливать по стоящим на столе чашкам душистый чай.

— Увесистый мужчина, – оценил я.

— Видел бы ты его тогда, в сорок пятом, в Гарденхаузе. Не человек – скелет. В чем душа только держалась. Но там все заключенные такими были.

— Он что, там сидел? – удивился я.

— А как же. Притом досиживал последние часы. Тогда пленников особенно активно утилизировали, а часть вывозили в другие лагеря. Трифонов был приготовлен сгореть в печи крематория в очередной партии. Но тут мы…

Не было Трифонова минут пятнадцать. Смотреть в кабинете было не на что – стол, кушетка, молоточек для проверки рефлексов на тумбочке, да на полках книжки, справочники и подшивка пожелтевших журналов «Бехтеревские чтения по психиатрии и медицинской психологии» за 1927 год.

Я взял с книжной полки учебник. Гиляровский, «Психиатрия», 1938 год. Все у этих врачей-душеведов не как у людей. Кандинский у них не художник, а психиатр. Гиляровский – совсем не писатель, а психиатр. А Шекспира своего у них нет?

Я пролистнул учебник. Главы – просто песня. «Иллюзии и галлюцинации». «Эмоциональные патологии». «Паранойя». Куча ученых премудростей, за которыми стоит самое страшное, что может быть, – утрата человеком способности мыслить ясно.

М-да, книги по психиатрии, как и по судебной медицине, излучают тягостность и страх. Как и сам вид моргов и скорбных домов.

Но внезапно появившийся и сразу заполнивший своим тучным телом кабинет Трифонов, живущий в этих материях, ни удрученным, ни испуганным не выглядел. Наоборот, он излучал оптимизм.

— О, Гиляровский, тридцать восьмой год, – увидев, что я читаю учебник, кивнул он. – Устарел. Безнадежно устарел. С тех пор мы узнали о душевных болезнях куда больше.

— И все равно не знаем ничего, – вставил шпильку Заботкин и налил хозяину кабинета чая.

— Узнаю психологов, – снисходительно произнес завотделением. – Вы больше трепачи и философы. У вас все не познано. Все какие-то сложности. А мы практики. Вы сродни мечтательным изобретателям вечного двигателя – все в бесплодных грезах. А мы слесаря. Подкрутить, открутить, где надо – кувалдой долбануть по машине, которая именуется человеком. Глядишь, и заработает.

— Человек – это машина? – саркастически осведомился Заботкин.

— А что же еще? И главное, это помогает. Но не всегда. Иногда и резьбу срывает. – Трифонов вдруг внимательно посмотрел на меня. – Кстати, у вас тоже на почве осенней тоски масло слегка подтекает. Надо бы техосмотр внеочередной провести и подтянуть тормоза.

Я недобро посмотрел на него. Вот же сволочь, уловил профессиональным нюхом исходящие от меня флюиды упадочничества и депрессии.