Книга Сквозь огонь, страница 26 – Евгения Овчинникова

Вера лежала в луже крови. Животом вниз, голова на правой щеке, правая ладонь – под головой, ноги согнуты и расставлены, будто она прислушивалась на бегу. Роскошные красные кудри исчезли, оставив пеньки родных, светлых прядей. Вся голова была в кровоподтеках и порезах. Неровно остриженные волосы топорщились клоками. В некоторых местах острижено под корень, на затылке осталось несколько длинных прядей. Я опустилась на колени, хотела обнять ее. Протянула руки, но не смогла прикоснуться. Я понимала, что все, Вера мертва, ей не помочь, ее не оживить. Лицо с закрытыми глазами было спокойно, ни грязь, ни кровь не коснулись его. И мое сердце, глухо стучавшее в груди, тоже успокоилось: Веру больше не терзало пламя, она примирилась с ним.

Я села у ее головы и, как во сне, трогала руки, лоб, плечи. Никак не могла поверить, что вот лежит мертвая Вера, моя Вера, и она холодная, ужас какая холодная, совсем не так, как вчера. Теперь от нее веет самым настоящим холодом. Почему же так?

— Вставай, вставай, надо идти! – Паша, городской дурачок, топтавшийся рядом, хотел схватить Веру за руку, но его оттащили.

Он грохнулся коленями на асфальт и завыл, раскачиваясь взад-вперед. Его держали сзади, он отбивался. Потом вскочил и, дико размахивая руками, закричал в толпу:

— А-а-а-а!!! Уйдите, уйдите! Это вы девочку убили! Вы, вы все! – Он по очереди тыкал пальцем во всех, пока его палец не остановился на мне. – И ты тоже, ты убила!

Он обхватил голову, стал раскачиваться вправо-влево и выть все громче:

— У-у-у-у!!! А-а-а-а!!!

В толпе ахали, всхлипывали. Постепенно люди стали расходиться.

Пашу-дурачка мы хорошо знали. Наш с Верой ровесник, он жил в моем доме. Целыми днями болтался на улице. Даже в то дикое время никто его не обижал – наоборот, жалели и обращались по-доброму. Пашка привык, что его не гоняют, и мог запросто постучаться в любую квартиру и попросить еды. Однажды я видела, как Вера подает ему из окна своей комнаты кружку с водой. Когда мы встречали Пашку, Вера давала ему карамельку, карандаш с резинкой или смешной фантик. И уродливое лицо дурачка с вывернутыми ноздрями разъезжалось в улыбке.

Пашин вой был страшнее мертвой девушки в луже крови. Моего плеча кто-то легко коснулся, я обернулась – мама. Она плакала, прикрывая рот рукой, слезы стекали по пальцам и капали на асфальт. Оставшиеся люди молчали. Скоро возле нас со скрипом затормозила милицейская машина.

Два милиционера, худой и полный, разогнали людей – только я и Паша не отошли, – осмотрели тело, вяло переговариваясь с кем-то по рации.

— Труп. Девчонка. Сиганула с крыши, – сказал толстяк в хрипящую рацию. С той стороны так же хрипло ответили: – Вызывай экспертов с района. Каких? Да таких! Наши все на пожаре. Давай.

Он шумно вздохнул и вытер пот со лба. Спросил:

— Знаешь ее?

Я не сразу поняла, что это ко мне. Только когда милиционер повторил вопрос, ответила:

— Знаю.

— Покажешь, где живет?

Я кивнула.

— Ну пойдем.

Я поднялась. Второй милиционер попытался оттащить Пашу от Веры, но дурачок вырвался и встал в стойку, приготовившись драться. Милиционер вздохнул и легко треснул его по голове. Паша громко заплакал. Мама стала стыдить милиционера за то, что он обижает блаженного. Это был первый и последний раз, когда я видела мать сердитой и решительной. Но досмотреть мне не дали.