Книга Сквозь огонь, страница 17 – Евгения Овчинникова

Кабарга вздохнула в последний раз, потом вздрогнула всем телом и замерла. Я опустила ей веки, немного подержала, чувствуя тепло уже мертвого животного, убрала пальцы.

— Прости меня.

Я оглянулась. Зрители были на месте, хоть и молчали. Справа полыхнуло – это Вера выпрыгнула из своего окна на первом этаже. Она подлетела огненным ураганом, подхватила меня под руки, стала оттаскивать от оленька, но я отбивалась. Так мы, перемазанные кровью, толкались, пока рассудок не вернулся ко мне. Я свалилась на колени перед кабаргой и заплакала.

— Идем, идем, хватит, – повторяла за спиной Вера.

Она схватила меня за руку и потянула. Я встала, хрипло попросила:

— Возьми ружье.

Вера со второй попытки подняла его – оно было очень тяжелым, – неловко обхватила обеими руками и понесла дулом вперед. Я шла за ней, но развернулась обратно к кабарге.

— Идем отсюда, – позвала Вера.

— Надо ее забрать, – ответила я.

Я взяла олениху поперек туловища, прижала раной к футболке. Ее ноги и голова безжизненно свесились. Так, под молчаливые взгляды соседей, под звуки работающих телевизоров, мы поднялись в мою квартиру.

Вера положила ружье в распотрошенную коробку, потом пошла к выходу. Я хотела попросить ее остаться, но поняла, что она идет за патронами. Вера спустилась, подобрала их, а дома бросила в коробку с ружьем и задвинула ее обратно под диван.

— Ты совсем с катушек съехала? – спросила она.

Я не нашлась что ответить.

Мы положили кабаргу в ванну. Она лежала, свесив голову в лужицу в ржавой выемке.

Я ждала наказания за стрельбу во дворе, но пришедший вечером участковый нарвался на отца.

— Говорю тебе, эти бакланы сами виноваты, – говорил отец, сверкая наколками на руках и груди. – Я б им по чану надавал. Начальник, выпиши штраф да иди своей дорогой.

Милиционер, тоже одуревший от жары и дыма, в расстегнутой рубашке, взглянул на меня, на лежавшую в ванне кабаргу, спросил:

— Правила хранения оружия почему нарушаем? Сейф где?

— Да вот он, – ответил отец, указывая в угол, где стоял сейф, накрытый вязаной салфеткой.

Участковый раздраженно фыркнул:

— Ружье в сейф. Несовершеннолетней, – он метнул в меня взгляд, – кода не давать. Через две недели приду – проверю. Будете нарушать – оштрафую! – И просто так, без штрафа, вышел из квартиры.

— Вот-вот, – сказал отец, захлопывая за ним дверь.

Дома, с нами, он говорил нормально. Наколки, ощеренные зубы и блатной жаргон были для устрашения чужаков.

Отец всегда просил прощения у мертвой дичи, как какой-нибудь амурский абориген. Он и вправду жалел каждое убитое животное.

Отец учил меня стрелять и иногда брал с собой в тайгу.

— Что, Сашка, не пришлось тебе зверя на охоте добыть? – спросил он, глядя на оленька в ванне. Глаза его слезились, и я снова не понимала, от дыма или от жалости к погибшей кабарге.

Отец припарковался прямо у подъезда. Я посмотрела в Верино окно – привычка никуда не делась за девятнадцать лет. Почерневшие рамы просят покраски. Занавески другие, раньше висел узорчатый тюль. Во дворе – новая детская площадка, подарок депутата, сказал отец, но асфальт все такой же разбитый.

Мы поднялись в квартиру. Свежий ремонт, ничто не напоминает прошлой обстановки. Из моей бывшей комнаты исчезли тахта и письменный стол, постеры с Ди Каприо и «Бэкстрит бойз». Она стала стерильной и безликой: кровать, тумбочка со светильником, шкаф. Теперь здесь была спальня отца.