Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»
|
Жест Жарри не беспрецедентен. Аналогичный радикальный шаг предпринял ранее человек, которого вообще-то было бы трудно заподозрить в родстве с Жарри: Гёте. (Отрывок из его «Германа и Доротеи»Жарри пришлось переводить в 1889 году в качестве задания на выпускном экзамене.) Когда осенью 1771 года в доме своих родителей во Франкфурте 22-летний Гёте читал лекцию под названием «Ко дню Шекспира» (Zum Schäkespears Tag), он рассказал о своем недавнем опыте чтения: «Первая же страница Шекспира, которую я прочитал, покорила меня на всю жизнь, а одолев первую его вещь, стоял как слепорожденный, которому чудотворная рука вдруг даровала зрение!»[336] Вслед же за тем, как он начал видеть – то есть вышел из тьмы на свет, – первым его осознанием и в то же время приказом для него стало: «Не колеблясь ни минуты, я отрекся от театра, подчиненного правилам»[337]. Так началась история авангарда – а именно того, может ли что-либо быть созданным из ничего, без прообразов, как если бы божественному повелению «Да будет свет!» теперь впервые повиновались те, кто до сих пор был слеп. Спор о прототипах был не нов: уже во Франции XVII века литературные битвы велись вокруг того, как современное искусство должно соотноситься с античным (Querelle des anciens et des modernes). Решающий шаг позже сделал Эдвард Янг, опубликовавший в 1759 году в Англии трактат «Мысли об оригинальном творчестве» (Conjectures on Original Composition), в котором задался вопросом: «Как возможно, что, родившись оригиналами, мы умираем копиями?» Ответ его, с которым Жарри совершенно согласился бы, был таким: потому что мы ведем себя как обезьяны и подражаем друг другу[338]. Год спустя, в 1760-м, книга Янга была опубликована сразу в двух переводах на немецкий. В частности, благодаря ей молодой Гёте призвал своих современников: «Давайте не будем обезьянами!» Стал ли сам Гёте обезьяной или нет, в данном контексте несущественно. Гораздо важнее, кем считали его другие. Например, любимый автор Жарри, Граббе (1801–1836), писатель, незамеченный в свое время и заново открытый в XX веке экспрессионистами и Брехтом, который, подобно Бюхнеру, пошел против всех действовавших в его эпоху драматургических и театральных правил, как будто напрямую подчинился приказу молодого Гёте. Впрочем, Гёте он не ценил и, более того, открыто отвергал – видя в нем воплощение бидермайера и называя его «мальчиком на побегушках, который стал придворным». Жарри мог быть благодарным Граббе и за то, что был на расстоянии всего одного рукопожатия от Гёте, пусть даже это рукопожатие было виртуальным. Когда была опубликована переписка Гёте и Шиллера, Граббе в 1830 году написал на нее рецензию, где с самого начала заявил: «более незначительных (я бы предпочел сказать, более бездарных) текстов, чем этот, давно уже не печатали»[339]. Он привел множество причин, по которым ненавидел Гёте, среди прочих и ту, что, хотя Гёте поклонялся Шекспиру как богу, сам он по сравнению с ним оставался просто идолом. Или обезьяной, сказал бы он, если бы читал трактат Янга. Поворотным моментом для Граббе стала Французская революция; неслучайно в связи с Гёте и Шекспиром он ссылался, среди прочего, и на нее: «Гёте – сын более образованного, динамичного века, имеющий перед английским драматургом все преимущества, которые этот век мог бы ему дать, но Шакспир[340] [так!] не обладает духовным величием. – Предположим, Шакспир жил бы сейчас и писал бы о Робеспьере, попытался бы сделать то же и Гёте? – кто стал бы выбирать между изображением бурного моря, как это часто (но, к сожалению, не всегда) делает Шакспир в правдивой, грубой и великолепной манере, и бокала шампанского, вкусного, но изготовленного искусственно, слащавого и милого, как, например, питье, которое Гёте подает нам в “Эгмонте”?»[341] |