Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 59 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 59

Иллюстрация к книге — Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время [book-illustration-32.webp]

Эжен Атже. Площадь Сент-Андре-дез-Ар. 1903 г.

Площадь Сент-Андре-дез-Ар стала объектом многочисленных фотографий и гравюр. Но изображение, актуальное и по сей день, сделал Марвиль. Площадь Марвиля – то, что было приговорено к уничтожению, то, что хотели навсегда убрать из поля зрения парижан, изгнать из их памяти, – это подсознание площади, которую мы видим на фотографиях Атже, на более поздних открытках и даже на сегодняшней площади, кишащей людьми. Если бы Марвиль со своей камерой повернулся, он увидел бы улицу Отфей, начинавшуюся с другой стороны площади. Десятью годами ранее здесь уже начался снос, в том числе и родного дома Бодлера. Когда Марвиль тут фотографировал, Бодлер был еще жив. «Парижа старого уж нет»[209], – написал Бодлер незадолго до этого, но уже после сноса дома, где он родился. На менявшийся тогда Париж он смотрел так же, как и Марвиль: оба они видели его лицо и изнанку одновременно.

Посевы и руины

Структура города, расположение его улиц, их длина и ширина, ритм его зданий, их состояние, взаимосвязь его кварталов, его шумы, движение транспорта, освещение, характер общественных зданий, доля пустых пространств, размер жилых домов, сходство их стиля или, напротив, эклектика – все это – отпечаток мира его обитателей, по которому можно прочитать, как жили и мыслили те, кто давно умер, в соответствии с какими обычаями они проживали свои дни, как относились к своему окружению. И что они завещали последующим поколениям, которые и сами формируют это наследие. У города есть не только история – он сам отпечаток собственной истории. В городе, куда бы мы ни посмотрели, мы видим не только то, на что направлен наш взгляд, что нас окружает, но и то, что уже давно разрушено и заменено нынешними постройками. Куда бы мы ни посмотрели, мы видим историю. Видимое и невидимое. Есть города, где можно увидеть то, что в других местах невидимо, и тогда перехватывает дыхание. Как в Венеции или Амстердаме. Прошлое и настоящее в этих местах органично наслаиваются друг на друга. Они красивы не потому, что «красиво построены», а здания их «прекрасны», но потому, что у них органичная история. Для живущих здесь прошлое – это проживаемое настоящее, а настоящее – и ныне проживаемое прошлое.

Париж другой. В 1835 году, когда барон Осман еще работал в сельской местности и даже не мечтал, что однажды осуществит то, о чем после Французской революции размышляли многие, то есть радикальную реконструкцию Парижа, Альфред де Мюссе писал, что его собственный век – «отделяющий прошлое от будущего, не являющийся ни тем, ни другим, но похожий и на то и на другое вместе, век, когда не знаешь, ступая по земле, что у тебя под ногами – всходы или развалины». Мюссе чувствовал, что выпал из истории. Что остается жителям города в этом безвоздушном пространстве? «Им оставалось только настоящее, дух века, ангел сумерек – промежуток между ночью и днем»[210]. Настоящее, оторвавшееся от своего прошлого и не заботящееся о своем будущем – это большой опыт XIX века, затронувший каждого. Время как будто разрезали на куски, отсекли дни друг от друга гильотиной. Для этого потребовался и новый город. Город, который беспощаден к своему прошлому и не верит в будущее. Он решает все заранее и заботится о том, как жить неизвестным потомкам, как им двигаться, в каком ритме гулять. Рембо в «Озарениях» пишет о перестроенном Париже («Город»): «Я – эфемерный и не слишком ворчливый гражданин метрополии, что слывет современной, ибо от прежних вкусов не оставили и следа в меблировке и экстерьере домов, равно как и в плане города»[211]. Но гораздо раньше, еще до сноса, Мюссе писал о периоде, утратившем форму: «Мы не наложили отпечатка нашего времени ни на дома наши, ни на сады, ни на что бы то ни было <…> Наш вкус – эклектизм; мы берем все, что попадается нам под руку: это за красоту, то за удобство, одну вещь за ее древность, а другую именно за ее безобразие. Таким образом, мы живем только обломками старого, словно конец мира уже близок»[212].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь