Онлайн книга «Элегии родины»
|
В последние недели того августа она писала в дневнике об Америке как о чужой стране, стране, которую она не узнает и которая ей не нравится. Они писала с горечью, даже со злостью, и когда писать об этом стало ей мало, она взяла телефон и выгрузила все это на меня: — Не понимает, что такое «сейчас». Это что еще за чушь? — Он не совсем так сказал. — Он именно так и сказал. — Он имел в виду, что говорил о настоящем времени. Формально говоря, в тот момент, когда он произносил эти слова, он не находился с ней в отношениях. — Я не идиотка. Я знаю, что он имел в виду. — Я же и не намекал, что ты идиотка, мам. — Юридическая чушь! — Но он же юрист. Они оба юристы. — С этим толстым носом и толстой женой! — Не совсем понимаю, какое это имеет отношение… — Клинтон – лжец. Врать насчет того, совал ли он свою сигару туда, где ей не место, – это одно дело. А убивать людей по всему миру, лишь бы отвлечь людей от своего вранья, – совсем другое. — Я не знаю, это ли он делает… — Он делает именно это! — Мам, они взрывали наши посольства. — А они взялись вот так ниоткуда, да? Когда ты людей прижимаешь, прижимаешь, пользуешься их добротой и надеждой, используешь их как орудия и потом выкидываешь, чего тебе ждать? Что они тебе будут розы посылать? — Это одна точка зрения. — А какова другая? — Это политика. Тут друзей нет, тут все используют друг друга. — Что ты хочешь сказать конкретно? — Пакистан брал деньги. Брал годами. Что ты всегда мне говоришь? Не проси ни у кого денег и не бери, если тебе их предлагают. К ним всегда привязаны веревочки. — Веревочки были – победить русских. — Очевидно, среди этих веревочек было и не взрывать посольства США. На том конце повисла пауза. — Ты не тот, – сказала она наконец. — Я не кто? — Ты не тот ребенок, которого я вырастила. Никогда я от нее такого не слышал. Но покорная грусть в ее голосе подсказывала, что эта мысль для нее не нова. — Может быть, потому что я уже не ребенок. Мне двадцать пять лет. — Латиф был прав. Чем дольше мы тут живем, тем больше забываем, кто мы. — Дядя Латиф мертв. — Ты думаешь, я этого не знаю? Голос прозвучал резко и уязвленно. — Я только хочу сказать, мам, может быть, лучше все-таки быть живым? — Когда мы тебя во время войны водили в масджид, ты первый клал свои деньги в коробку для моджахедов. — Я всегда считал, что это на помощь дяде Латифу. — И сочинение, которое ты написал в школе… — Сочинение? — Про Каддафи. — Мам, это же были средние классы… — Ты его назвал героем. — Потому что ничего не знал. — То, что ты знал тогда, лучше того, что ты знаешь сейчас. — Нам обязательно об этом говорить? — Он был единственный, кто возражал Западу. — И поэтому взорвал тот шотландский самолет? Убил всех его пассажиров? Чтобы возразить Западу? — А ты не подумал, что они наших людей убивают каждый день? Посмотри, что они сделали с Латифом, который делал для них грязную работу. Он был их гражданином! Можешь ты в это поверить? Что они убивают своего гражданина, который за них сражался? — Может быть, уже нет? — Что «уже нет»? — Больше за них не сражался. Это могло измениться. Может, в том и причина… Она меня оборвала тем же уязвленным голосом, только еще резче: — У них смелости не хватало посмотреть в лицо смерти, так они нас заставили это делать. А потом выбросили, когда получили, что хотели. – Она сделала паузу, я молчал. Когда она заговорила снова, голос ее был тих, но она кипела: – Этот человек был прав. Наша кровь дешева. Они всем вокруг талдычат насчет прав человека, но сами на них плюют. Смотри, как они со своими черными обращаются. |