Онлайн книга «Элегии родины»
|
Эта цитата – из атаки Теда Кеннеди на Борка во время слушаний восемьдесят седьмого года, характеристика, которая вылепила образ Борка для целого поколения, характеристика консервативной идеологии, вынюхивавшей декаданс в музыке Диксиленда и детективных романах, чье представление о здоровом обществе похоже было на горячечный бред реакционера, и чье поражение на этих слушаниях рассматривалось как признак решительной победы прогрессивных идей Америки. И все это было неудачным и уводящим в сторону упрощением. Реальное влияние Борка на американскую жизнь имело бы мало общего с его реакционными культурными и политическими взглядами. Борк и его идеи фундаментально переформировали бы нашу страну так, как это сделал бы сторонник антимонопольной идеологии, считающий, что единственным существенным ограничением на мощь корпорации должна быть угроза конкуренции со стороны других корпораций, и что выгода потребителя должна быть единственной мерой, определяющей, есть ли у правительства причина для вмешательства. Его концепция, что коллективная польза определяется единственно выгодой потребителя, оказалась бы необходимой смазкой во всемирно-историческом переходе к той форме капитализма свободного рынка, что поглотила планету. Назвать его консерватором – значит упустить из виду этот момент. В его антимонопольных взглядах не было ничего консервативного, – по крайней мере в любом традиционном смысле слова «консервативный». Борк, наряду с такими экономистами, как Ф. А. Хайек, Милтон Фридман и Джеймс Бьюкенен – фигуры, чьи работы я никогда не изучал и даже не читал до того вечера в Гарлеме – стояли не за консервацию традиционных структур, а за освобождение от них, они хотели убрать все реальные сдержки частного предпринимательства, и они верили, вопреки не только здравому смыслу, но и теореме Геделя, что на Рынок можно положиться в том смысле, что он сам отрегулирует свои аберрации и идиосинкразии. Иными словами, как бы сильно Борк и ему подобные ни нападали на личные свободы в сфере общественного, они определенно были слегка «ку-ку» насчет самых отвязных, ничем не стесненных форм индивидуализма в сфере частного. Я действительно пришел к мысли, что главный политический парадокс нашего времени состоит в том, что так называемые консерваторы прошлого полустолетия не стремились сохранить почти ничего из того, что унаследовали их сообщества, а напротив – старались эти сообщества переделать, причем с энтузиазмом, достойным презираемых ими левых революционеров. За курятиной «Хот хани ярдберд» и говядиной «Обама шорт риб» Майк объяснил мне, что конкретно понял его отец об Америке за время работы клерком в апелляционном суде в такой близости от Борка в зените рейгановских лет. Даже тогда, в середине восьмидесятых, политическая культура столицы все еще подразумевала джентльменское взаимодействие: споры сторон перед присяжными или Сенатом откладывались в сторону, когда наступало время мартини и устриц в «Оксидентале» или «Олд эббит гриль». Во время одной из таких встреч в Джорджтауне Борк оказался рядом с молодым черным юристом, которого видел в команде судьи Робинсона. За ланчем они вели оживленный разговор. Майк сказал, что его отец в тот вечер увидел в Борке человека гораздо более контактного, чем ожидал, зная высокомерную манеру этого человека в суде. На Борка тоже произвел впечатление молодой клерк, и в тот вечер между ними установилась дружеская близость, которая, продолжая крепнуть в следующие недели и месяцы, заставила босса Джерри, Споттса Робинсона, почувствовать себя более чем слегка неуютно. |