Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Не будет такого… — Или мне? Потому что я сын человека, которому, как они решат, вообще не надо было давать гражданства? — Ты знаменит. Никто тебе ничего не сделает. — Я вовсе не знаменит. — Ты все время печатаешься в газете. — Печататься в газете в Милуоки – это не слава. И я не понимаю, какое это имеет отношение к чему бы то ни… — И кроме того: он не победит. — Кроме того? — Ты достаточно умен, чтобы это знать. Он даже не хочет победить. Он хочет достучаться до людей. — Ты, кажется, говорил, что он пытается учредить телеканал? — Это одно и то же. — Значит, он участвует в выборах, которые не хочет выиграть, чтобы основать телеканал и достучаться до людей? — Именно так. — И что им сказать? — Что система сломалась. Что меня больше всего бесило в этой слякотной самодовольной софистике – это что он во всем этом видел глубокий смысл. — Па, я не понимаю, что ты говоришь. — Я говорю, что он не победит. Так что тебе следует успокоиться. — И откуда ты это знаешь? — Нэйт Сильвер. — А если победит? — Не победит. — А если? Я хочу знать, ты все равно скажешь, что он лучший вариант? — Он и правда лучший. — Чем? — Налоги ниже. — Отец, ты меня разыгрываешь. — Если бы ты зарабатывал больше денег, ты бы понял. — Я в прошлом году заработал больше тебя. — Что ж, давно пора. — Ты говоришь так, будто собираешься за него голосовать. Он помолчал: — Нет. — А звучит так, будто да. И должен сказать, все еще не понимаю, что тебе не нравится в Хиллари. — Все нравится. Но нам нужна перемена… — Что она женщина? Но ведь она больше не может забеременеть, так что тут не должно быть для тебя проблемы… — Мне не нравится твой тон. — А что говорит мама? Она там, с тобой? — О чем? — Как ты думаешь, она отнеслась бы, если бы ее тоже хватали за… — Ты забываешься! — И Кэролайн это тоже нравится? Она любит, чтобы ты ее хватал за… — Ты не будешь со мной так разговаривать, черт побери! Слышишь? Я тебе отец! У меня колотилось сердце. Он был прав, я заступил за черту. Он задел меня за живое, и я хотел задеть его. Меня бесило происходящее. С ним. Со страной. Со мной. Я хотел извиниться. Сказать, что это не я говорил, на самом-то деле. Что это Трамп нас всех такими делает. Но не сказал. Я знал, что он не поймет. * * * В день выборов я был в Чикаго. Меня пригласили прочесть лекцию в Северо-Западном университете, так что я проголосовал на неделю раньше, в церкви в Гарлеме, где отдал свой голос за демократов в четвертый раз из пяти. Помню почти переливающийся через край гул кампуса в тот день, азарт знания, что это сумасшествие с Трампом наконец закончится. Я никому не сознавался в том липком страхе, что он может и не проиграть. Я заметил изменения в самом себе в последние недели перед выборами, новую наркотическую зависимость от собственного телефона, тягу даже не столько к телефону, сколько к ежедневному трепу ярости о Трампе, который тот обеспечивал. Помню чувство – в последние две недели перед выборами, – этот голод по преследованию. Ночь за ночью мне снился этот человек. Я эякулировал в кошмаре о женах и дочерях Трампа, заговоре грудастых блондинок, что по очереди раскрашивали мне член помадой. Каждое утро я просыпался и тянулся за телефоном. Никогда я не испытывал такого вторжения среды в себя. Я ощущал Трампа так же близко, как себя самого, и носителя, и послание в одном. И я тревожился, что не я один. Если другие ощущали то же самое, меня тревожило, что это предвещает дурное. Невозможная сага об этой кампании, о ее резких разворотах, ее извращенных радостях – разве не требовала история столь безумная окончания, с этим безумием соизмеримого? Писатель во мне знал, что историю делает движение, а не мораль, требуется заключение, а не созвучие, и часто – колдовское воплощение в жизнь тех самых ужасов, что написаны из желания их убрать. Как писатель, я это знал. Но был «ползунок» в «Нью-Йорк Таймс», была извилистая лента на сайте FiveThirtyEight. Оба эти источника уверяли, что я ошибаюсь. |