Онлайн книга «Барбара»
|
— Андреас! Это же Андреас! И тут все увидели, что это Андреас Хейде, студент, вернулся домой. У пастора, Венселя Хейде, также спустившегося к Тинганесу, на щеках тотчас выступили красные пятна: «Речь была не об этом… не об этом». Даже у соренскривера выражение лица стало неодобрительное. Он всегда думал, что племянник добьется в учебе результата и только после этого приедет домой. А то, что происходило сейчас, – это, надо сказать, по-видимому, дело несерьезное. Впрочем, торсхавнцы, похоже, были рады вновь увидеть Андреаса, они столпились на самом берегу у Подъемника и окружили студента, едва он ступил на сушу. Андреас Хейде бойко шагал сквозь толпу, здоровался, смеялся. У него было светлое мужественное лицо и очень большие веселые глаза. Его наряд был галантным, отлично скроенным, но носил он его в своей собственной небрежной манере. Шляпа у него сидела набекрень, а в складках жилета скопилась табачная пыль. К тому же его нижние пуговицы были не застегнуты, так что над кантом панталон слегка выглядывала рубашка. Он прошел прямо к своим дядьям, сердечно поздоровался с ними, но затем ему пришлось пожимать руки такому количеству народа, и высокого, и низкого, что ему стало недосуг отвечать на расспросы. Лишь когда волнение вокруг него улеглось и ему удалось слегка смахнуть с себя нюхательный табак, он, с внезапным движением головы, поднял глаза на братьев своего отца и произнес: — Вот! Вы, небось, и не ждали! Его голос был высоким, веселым, чуть вызывающим. — Твой дядя и я… – начал г-н Венсель серьезно и торжественно. Андреас перебил его коротким смешком. Он стоял, засунув обе руки в карманы и по очереди припадал то на одно, то на другое колено, сопровождая это слабым щелчком. — Вот, смотрите, – он вытащил бумагу, – распоряжение от королевского казначейства! Вы такого, поди, не ждали. Жители Хавна, обступив их, довольно громко обменивались замечаниями о новоприбывшем. Они все его знали, он был одним из детей города, и они им гордились. «Вот за такого молодца надо было выдать фогтову фрёкен, – комментировал один, – а не за Габриэля, этого олуха!» — Не скажи, – возражал другой. – Андреас наверняка к мамзелям привык, а они будут поделикатнее, чем фогтова фрёкен. — Фи, – говорил третий. – Поделикатнее! Если уж Сусанна не изящная дама… — Да, для Хавна-то она изящная, а вот для большого мира… — Хавнцы для хавнцев никогда не изящны, – заключила Вупса. – Сусанна, бедняжка, ей у колыбели не пророчили, что ей придется выйти за деревенщину, и ему я это так и сказала. — Ты что, с ума сошла – он же скоро фогтом станет! — Да мне плевать, хоть бы он и… — Попридержи язык, здесь же лёгман стоит! — Лёгмана я не боюсь. Такое мягкое начальство, как он, – настоящее благословение. Вот бы все такими были! Самуэль Миккельсен долго тешился этим разговором, не подавая голоса. Тут он повернул свое бородатое лицо к Вупсе и сказал со своей благочестивой улыбкой: — Но ты забываешь, что я-то тоже деревенский. — Ах, – ответила она, – это ничего не значит! Вы, Самуэль, и соренскривер, и все вы! Ей-богу, у вас весь род замечательный, и вы никогда не забываете простого человека! Лёгман вновь улыбнулся. Эта песенка была ему отлично знакома. Бывало, что Вупса и другие бедняки заявлялись в сельскую местность, чтоб выпросить клочок шерсти, немного нутряного сала или что бы то ни было из хуторской продукции. Никогда они не уходили из его усадьбы или усадеб его родни с пустыми руками. Господи, у этих хавнцев же на жизнь едва хватает. И над ними надо сжалиться, пусть даже они не следят за своим языком. |