Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Что корить себя, если Солженицын был удивлён тем, насколько его поведение при втором задержании не соответствовало плану, который он тщательно разработал на этот случай. Решил – будет кричать, чтобы обратить внимание людей, а в результате – позволил себя тихо вывести и увезти. Я был ошарашен. Молодые – те, что собирались драться до последней капли, – молчали. Отпускали негодующие реплики, смеялись, восклицали, но отпора не давали. Впоследствии каждый по-разному оправдывался: нежеланием связываться с маразматиками, неподготовленностью, растерянностью, брезгливостью и т. д. Можно понять, но момент был упущен. Тогда ещё была возможность перехватить инициативу, хотя вряд ли. Партия была отложена. Ни одна из сторон ничего не добилась в тот день. Так на первый взгляд могло показаться. На самом деле я и мои друзья, как сказали бы шахматисты, лишились психологического преимущества. Стало понятно, что после этого собрания театр уже никогда не будет таким, каким был раньше. И что бы я ни предпринимал в дальнейшем, как бы ни активничал, эта тоска стала неотделима от меня, как ни скрывал её, даже от самого себя. Распределение ролей «Весь мир – театр, а люди в нём – актёры». Смысл этих слов, конечно же, более широк, чем – «люди в жизни играют». Знаменитое изречение настолько объёмно, что малейшее изменение интонации придаёт ему новые значения. Меня в этой фразе увлекает неразделимость связи между пространствами, столь разными по масштабу. Мир и театр. Зеркальная повторяемость черт. Завораживающая, пугающая и потешная, как у близнецов. Многовековая привычка всматриваться друг в друга была взаимной радостью обоих. Закулисье ошарашивает тождественностью этого микромира тому, который театр показывает на сцене. То, что мы с цеховым гонором именуем нашими профессиональными проблемами, на поверку, как это ни громко звучит, – проблемы не «театра», а «мира». Как драматично то распределение ролей, которое начинается с детства. Во дворе затевается игра. Дети галдят и хохочут – распределяют роли. Весело? Но что делать вон тому, застенчивому? Ему досталась самая «фиговая» роль. «Не хочешь – не играй!» – перед страшным, сами того не понимая, выбором ставят его сверстники. Уйти? Но с кем? Никто больше не гуляет. Грезить о собственной игре, когда рядом уже идёт одна, общая? Это требует невиданного мужества. А родители бранят: «Ты почему не играешь со всеми?» Как-то в Доме творчества под Ригой я стал свидетелем детского начинания «сделать концерт». Лидер выявился сразу. Заводной дочке московского критика без боя уступили руководство. Но дальше развернулись баталии. Серьёзный шестиклассник настаивал на праве огласить «Персов». На меньшее не соглашался. Остальные с предлагаемым произведением знакомы не были и Эсхила не утверждали. Он уступил и предложил «Воздушный корабль». Все понимали, что, забраковав Лермонтова, они потеряют этого страстного поклонника Наполеона. Дочка балерины хотела только танцевать. Местные девчушки – петь народные песни. Некто желал тянуть соло, и без него проваливался хоровой номер. Концерт был на грани срыва. Но после долгих препирательств всё как-то уладилось. И тут отдыхающие припомнили, что в семь часов (время назначенного детьми концерта!) по телевизору Праздник песни. В Латвии это – как Тбилисоба в Грузии – национальное торжество. Разнообразие костюмов, piano многотысячного хора, дирижёры-счастливчики, увенчанные дубовыми венками. Вот и получилось: на экране тысячи поющих, а у дверей холла кучка детей со слезами на раскрашенных личиках. |