Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
За спиной оратора Дрейден разыгрывал пантомиму «Эх, пропала жисть!». Хныкал, утирал слёзы, заходился в рыданиях, напоследок вознамерился было выплакаться в рукав ведущего. Тот стушевался и – наивно: «Наши горячие аплодисменты – это чтобы немножечко тебя поддержать, Серёжа…» Дрейден был во всём исключительно избирателен. Что до работы – тут избирательность особого свойства. Может всё бросить, если потерял интерес. Доводы о производственной нужде, ещё глупее, о профессионализме – не помогут. У него это понятие было сопряжено с ощущением первичности происходящего и на репетиции, и на спектакле. Не хотел заставлять себя что-то вообще делать. И общаться с теми, кто не по нему, не мог. Рождение спектакля – душевная, интимная часть жизни. Спрашиваешь, хорош ли фильм, в котором он снялся, – начинается рассказ об атмосфере на съёмках. Для меня Дрейден стал чем-то вроде лакмусовой бумажки, по нему зашоренный делами и командным положением режиссёр имеет возможность понять истинность выбранного пути. Перед началом работы он всегда предупреждал: не буду, не хочу подписывать, порепетируем, посмотрим. На «Вишнёвом саде» долго приглядывался к Литвиновой. Пытался отгадать, что особого в актрисе, которую ему сулят в сценические сёстры. То, что Дрейден с неподдельным (с другим бы не смог) вниманием отнёсся к работе с Ренатой, симптоматично. В отсутствии у неё театрального опыта он увидел возможность нового движения. По мере того как она этот опыт набирала, теряя интерес к постоянному тренажу, обеспечивающему долголетие спектакля, Серёжино любопытство угасало. Вообще он ценил партнёров. А тех, кто его раздражал (они об этом не знали), он жалел. Порой стремился мне помочь и толковал смысл замечаний, но, когда не помогало, разводил руками: «Они не осваивают роль собой». Похоже, Дрейден решил взращивать артистическую самость, разгадав в себе талант рисовальщика. Отдельная линия его жизни – от художественной школы до персональных выставок, от первых зарисовок до запоминающейся графики. По его работам видно, насколько он погружён в события и впечатления, которые продолжал осмысливать вплоть до последних дней. Они требовали выхода и отразились в его живописи так неповторимо, как в театре. Воссозданные Дрейденом картины, где смещены планы, масштабы, перспектива, – фантастический спектакль. Их поддержал Акимов, другие ценители искусства – неплохой заряд на годы. Не знаю лучшей автобиографии, чем та, которую красками написал Сергей Симонович. Это шедевр. Удалось передать и чувства действующего лица (то есть свои), вступающего в жизнь, и состояние художника, которому не дают покоя давние события. Он любил и блестяще читал по радио хорошие книги. Не помню, записал ли толстовское «Детство. Отрочество. Юность». Кажется, нет. Обидно, он мог это сделать, – думаю я, разглядывая рисунки. На открытии в галерее «Борей» его выставки, отвечая на вопрос, кем он себя числит: художником или артистом, – Сергей внёс ясность: он не играющий художник, а рисующий артист. На первые репетиции приходил в костюме, подобранном им для своего героя. Иногда этот костюм целиком или частично переходил в спектакль. Для Гаева раздобыл пыльник. Его силуэт Давид Боровский сохранил в окончательном варианте костюма, и ещё – мятую шляпу, с которой Дрейден-Гаев не расставался. |