Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Любая чепуха – заметка в газете, сообщавшая, что третий акт происходит не в гостиной, а в гостинице, – воспринимается Чеховым как дурной знак. Оторванность от Москвы усугубляет настороженность. Раньше писатель не питал особого любопытства к театральной кухне, теперь же рвётся участвовать в репетициях. Станиславский, как никогда, испрашивает совета. (Предчувствует скорый взрыв, что ли?) В ответ на вопрос о декорации Чехов призывает не стесняться: «Тут и разговоров быть не может; что Вы ни сделаете, всё будет прекрасно, в сто раз лучше всего того, что я мог бы придумать». Но противится намерению режиссёра вдали «пропустить поезд с дымочком». Потом соглашается на поезд, без звука. Болезненное состояние Чехова обостряется от раздражения, испытываемого им всегда при прикосновении театра к тексту. С провала «Чайки» подмостки кажутся ему «эшафотом, где казнят драматургов». Он немедля вымарывает в ремарке упоминание о реке, едва Станиславский придумал устроить на сцене купание и рыбную ловлю. Задник с часовней тоже не глянулся. (Этот пейзаж восхитил Мейерхольда, несогласного со всем прочим.) Немирович-Данченко жаждет проучить Алексеева, однако всё же решает участвовать в работе, чтобы избежать обид Чехова, труппы. Но то ли отношение к пьесе, то ли тактика воспитания К. С. берёт верх, Немирович ограничивается помощью в технических делах, изредка подменяя его на занятиях с актёрами. Чехов, прибыв в Москву, посещает репетиции. В театре это не вызывает энтузиазма. Актёры, воспитанные в подчинении замыслу режиссёра, нервно реагируют на советы автора, ему не по душе игра, искажения текста, режиссура. Не так давно Станиславский признавался Антону Павловичу, насколько его чтит: «Если бы я услыхал, что Вы сделали преступление, я бы ни на секунду не усомнился в Вашей правоте». Преступление – ладно, но присутствие драматурга стесняет режиссёра. Чехов принимает эскиз за готовую картину и всем мешает. «Помню, на одной репетиции К. С., недовольный какой-то сценой, раскритиковал её и, по своему обыкновению, поднялся из-за режиссёрского столика и показал, как надо исполнять; не удовлетворившись достигнутым изменением, снова продемонстрировал желательный ему приём игры. А после этого Антон Павлович, в свою очередь не одобривший предложенной манеры, сделал замечание с места (садился он всегда где-нибудь подальше, не на виду). Увлечённый собственным планом, режиссёр не откликнулся на авторскую реплику. Тогда Чехов встал и ушёл…» – описал Симов инцидент, принёсший боль всем. Больше до прогона Чехов в театр не заходит. Впоследствии Немирович-Данченко объяснил, что это он уговорил Чехова не ходить на репетиции. У Книппер своя версия – её просили не пускать мужа в театр. Видимо, хотелось смягчить в глазах потомков остроту былых событий. Что же, они не свидетели этих событий, а участники. Веришь Симову, не имеющему особых отношений с основными героями закулисной драмы. По словам художника, Станиславский посылал его к автору извиниться «от лица театра в целом». Но!.. Дело не в амбиции. Смахивает на то, что вспышка чеховской энергии угасла. Ему плохо, во многих отношениях. Плохо и К. С. – исчезла приподнятость чувств, сопутствующая отношению к «Саду». Он не понимал – за что? За что получил пощёчину от писателя, которому был предан. В этом не приходится сомневаться. Иначе не одолеть бы ему уязвлённого самолюбия, не укротить бы своего «я» и не завершить работу. |