Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Все очутились в плену у времени. Драматург Штейн фразой «у времени в плену» озаглавил пьесу. Начальству не доложили о пастернаковской строке, ему нравился революционный сюжет. Не доходило, что плен – зависимость, тиски. Многие оказались в плену возможностей – они, как сирены Одиссея, заманивали заметных людей. Годы молчания – не индульгенция на болтовню. Вчерашние эстеты судили в газетах обо всём, от экономики до политики. Прежде высмеивали кухарку, обсуждавшую бюджет страны, ныне примеряли её передник. Бурное собрание о судьбе Театрального общества, теряющего всесоюзный статус. Решено немедля создать Конфедерацию театральных союзов. На сцене – Лавров, Ульянов, Ефремов. Зал наэлектризован. Каждый всплеск эмоций находит отклик в президиуме. Вдруг, на волне воодушевления, кто-то предлагает принять обращение об отмене почётных званий. Зал рукоплещет. В президиуме смущение. Не помню, кто из народных (два исполнителя роли Ленина) что-то жуёт о вреде спешки, шараханья, надо обсудить… Перерыв! А отменили бы – и всё в театрах (и не только) пошло бы иначе. Предстояло заняться тем, чем занялось большинство, – собой. Не в смысле быта, хотя и об этом не грех подумать, а как расположиться в новой реальности. Не было задора, который гасил бы скепсис. Задрав штаны, бежать за бывшими комсомольцами? Рижский писатель Марина Костенецкая, опекавшая сирот, решила свозить детдомовцев на Новый год в Москву. Начальник Рижской железной дороги обещал дать вагон, столичные комсомольцы – билеты на ёлку в Кремль. По прибытии ей вручили билеты для детей, но… без права на подарки. Такие уроды жировали! Альтернативной реальностью, с которой, не краснея, стоило продолжить отношения, мог быть только театр. Журналист бы сказал: «Его величество театр». И было ещё одно величество… Тьмою здесь всё занавешено и тишина, как на дне… Ваше величество женщина, да неужели – ко мне? Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда? О, ваш приход – как пожарище. Дымно, и трудно дышать… Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять? Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек… Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век. Надо было сказать Булату Шалвовичу, что песня обо мне, точнее – обо мне тоже. Освещение в общежитии «Табакерки» тусклое, крыша протекала, и тишина была как на дне, в квартирке, окнами упиравшейся в стену. Ирина Кузьмина, которая пришла, принадлежала другому поколению. О прочем в стихах. Там, где стреляли я очутился по своей воле. Горбачёв распахнул окно в Европу, но я в него не кинулся. Не то чтобы знал тамошнюю жизнь, но имел какое-то представление. На предложение поработать в Греции или в Никарагуа воскликнул: Манагуа! Министерские, не начавшие ещё сдавать партбилеты, удивились. Что влечёт его туда, где гражданская война? Тогда бы не ответил, – да, пожалуй, и сейчас. Возможно, хотел в чём-то убедиться своими глазами, а проще – школярский азарт. То, что считают смелостью, – зачастую просто непонимание ситуации. Сохранённое спокойствие становится спасительным. На границе Венесуэлы с Бразилией с отвесной горы падает водопад Анхель, самый высокий в мире. Передвигаться там можно по реке или вдоль неё. Узкая тропинка петляет у самой стены джунглей, изредка заглядывая в их темноту и вновь пробиваясь к реке. |