Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
У русской труппы страсти налицо. Личные конфликты незамедлительно сказывались на работе. Заявления об уходе, исповеди, слёзы. Приходилось уговаривать, смягчать, утихомиривать. Непредсказуемость и непоследовательность: могли потребовать от дирекции строго наказать нарушителя, а потом пить с ним водку и сочувствовать; могли объяснить опоздание на репетицию погодой, жилищными условиями, передачей Би-би-си. Они были готовы к самооправданию, оттого и снисходительны друг к другу. А уж что касается возможности поострить, поспорить, поговорить… Разумеется, отдельные личности разрушали устоявшиеся представления о труппах, но различия были налицо. Их объясняли чем угодно – национальными особенностями, чертами характера, что складывались веками (новомодное словечко «менталитет» действовало гипнотически), глубинными и тайными причинами на грани мистики. Склонность в простых вещах выискивать иррациональное начало – постыдная болезнь. В этом пришлось убедиться. Изменение общественной ситуации сказалось незамедлительно. Латышей будто подменили. Прежнего единства как не бывало. Конфликты, сходки, собрания, споры… Каждый ринулся куда мог: в политику, в деньги, в освоение наследства. Всё, что раньше накапливалось, но сдерживалось общей заботой о театре, вырвалось наружу, как при вулканическом извержении. Вместе с огнём летели грязь и мусор. Рушилось то, на чём долгие годы держалась труппа, – завидная самодисциплина. Опоздания, болтовня, оправдание нерадивости высокими материями. Самые талантливые вдруг сникли, а бездарные раздулись от сознания собственной значимости. В их поступи появилось то самое – посторонись! – что магически действует на толпу, заставляя её расступиться. А русские стали осмотрительнее, будто двигались по льду. Они отгородились от всего и упорно вкалывали. Отторжение от улицы, которым раньше восхищали латыши, посетило их. Произошло зеркальное превращение. всё, что говорилось об одной труппе, теперь следовало отнести к другой. Надвигающиеся испытания и неуверенность в завтрашнем дне сделали русских артистов вдумчивее. Ни злобы, ни мелкого раздражения. Спокойное приятие жизни и готовность достойно встретить любые её сюрпризы. И в высшей степени закономерно, что свой последний день русская труппа встретила премьерой по Теккерею, а работу с латышской над «Тремя сёстрами» я вынужден был в середине апреля прервать. Актёрам было не до Чехова и вообще не до репетиций. И никакого тебе менталитета, никакой мистики, всё элементарно. Одни артисты перестали ощущать себя в центре жизненного пространства. Роль хозяев жизни стала переходить к другим. К русским пришло доселе неведомое ощущение изгоев. Оказалось – не самое худшее чувство для творческого импульса. А вот положение хозяев жизни – дезориентирует. Можно ли было спасти театр? Этот вопрос будет преследовать всегда. Спокойнее думать, что нет. Не только спокойнее, правильней. Всё, что произошло, не даёт оснований сомневаться: судьба театра была предрешена. Как солист, привыкший полагаться на себя, ценящий свою особость, он не желал раствориться в общем звучании, раздражал и мешал. Так было. Жаловаться не стоит. Всё, что с театром стряслось (точнее – с ним стрясли), по-своему логично. Но и раньше театр жил вопреки реальности и элементарной логике, а всё-таки удавалось сохранять его. Не исключено, стоило организовать длительные гастроли и на время уехать из Риги. Или, как некоторые советовали, уйти с молодыми и продолжить дело в новых условиях. Возможно, надо было говорить не с труппами, а пробиваться к каждому отдельно? Не знаю. Сейчас всё это кажется не лишённым смысла, но тогда… |