Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
Мы разговорились. Я утешал и подбадривал её, как бывало в Консерватории, подсмеивался, шутил, а когда она выступила, уселся напротив. Танец мне не понравился, но очень забавляла музыка, состоявшая из повторения четырёх тактов на какой-то первобытной гармонии. Перед концом я встал и ушёл к Горскому в артистическую. Оттуда я слышал, что лезгинку заиграли опять, а затем мы с ним пошли в зал, болтая о Консерватории. В зале начался бал. Я танцевать терпеть не могу, танцую плохо и даже боюсь – танцевать я, конечно, не стал. Я скоро отыскал маму, которая скучала, и мы отправились домой. Когда мама пошла одевать своё пальто в дамскую, я уселся в кресло. Мимо меня прошла моя голубенькая барышня с подругой. Увидев меня, спрашивает: — Что ж вы не танцуете? — Не умею, – ответил я. Пришла мама, и мы отправились к выходу. По дороге она опять мелькнула и оглянулась на меня. Я ушёл, не сомневаясь, что скоро встречу её где-нибудь в парке. Однако в парке я её встретил лишь на пятый день. У меня есть два отвратительных свойства: во-первых, не запоминать лиц тех людей, с которыми я встречаюсь: во-вторых, не кланяться тем лицам, в знакомстве с которыми я не уверен. Оба мои качества проявились на этот раз во всей своей красе. Моя голубенькая барышня (впрочем, на этот раз – коричневая) шла под руку со своей подругой. Я не был тогда уверен, она это или не она, внимательно посмотрел на неё и прошёл мимо. На перекрёстке, недалеко от выхода, я опять встретил её. Она стояла с подругой посреди дороги, прямо на моём пути. Не знаю, как это случилось, но я долго посмотрел на неё ясным, почти пытливым взглядом, прошёл мимо и… не поклонился. «Каково?» – показалось мне, сказала она подруге, или, может быть, это восклицание выразило её лицо. Я был зол на себя невероятно. Через три дня мы уехали в Кисловодск, и я больше её не встречал. Так скрылось хорошенькое облачко с моего горизонта. 10 сентября Интересный человек Макс Шмидтгоф. Познакомились мы с ним в апреле этого года. Я уже писал об этом. Помню, как мы с Верочкой Алперс сидели на балконе Малого зала на каком-то экзамене. С нами была и Камышанская, с которой я недавно познакомился. Экзамен должен был начаться. У нас не было программы. — Подождите, – сказал я, – я сейчас достану у вашего товарища. Макс сидел через проход с маленькой партитуркой в руках. Конечно, это очень красиво – сидеть с партитуркой, но зачем же с «Трио» Бетховена, да ещё для скрипки, альта и виолончели? Я подошёл и попросил программу. После антракта Макс очутился сзади нас. Не сзади меня, но сзади Камышанской. Максу, очевидно, хотелось познакомиться со мной. Я ему часто попадался на глаза, кроме того он, вероятно, не раз слыхал про меня от Верочки, наконец, я был в обществе учениц его класса, а потому вполне естественно, что он подсел к ним, только с другой от меня стороны. Не помню о чём и как мы с ним разговорились. Помню только, что отнёсся я к нему вполне равнодушно – такой же, как и все. Среди разговора я, помню, молча взял у него из рук партитуру Бетховена, повертел её в руках и, улыбнувшись, отдал обратно. Мы продолжали встречаться на экзаменах и после них шли, втроём с Верочкой, домой. Первое время Макс и тут был серым. Я обыкновенно вёл разговор, много и весело болтал, Макс говорил немного. Я был одет в новенькое весеннее пальто, Макс был в зимнем, ему было, очевидно, жарко, он шёл, расстегнувшись, и мне было даже жалко его. Первое, чем он заставил меня расхохотаться, было следующее. Возвращаясь из Консерватории, мы вышли у Никольского рынка на Садовую и повернули к Вознесенскому. На пожарной части находились часы. |