Онлайн книга «Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца»
|
— Ну что ж, ничего… ничего… Только у вас инструментовка не особенно красочная, – т. е. повторил слова Варлиха и Глазунова. Первого марта вернулся из-за границы в Петербург Зилоти. В воскресенье пойду с визитом к М. П. Корсак, она меня спросит, что мне сделал Рузский – Рузский мне ничего не сделал, она позвонит к нему по телефону и в конце концов моя симфония попадёт к Зилоти. Едва ли он захочет исполнить её в своём будущем сезоне, но тем не менее сделать это знакомство непременно надо. Теперь ещё вот что. Нурок устроил на выставке художника Маковского – «Салоне» – концерт молодых русских композиторов и поместил в программу три моих пьески: «Сказку», «Отчаянье» и «Наваждение». Их должен был сыграть Пышнов, но затем передали Иовановичу, пианисту, известному хорошим чтением нот и обладающему великолепным сопрановым голосом. У Каратыгина Иованович должен был мне показать, как он выучил мои вещи. Однако «Сказку» он сыграл прескверно, а «Отчаянье» с «Наваждением» совсем не сыграл. Я ему сделал все необходимые указания, довольно строго, но полушутя, а Иованович обиделся. На другой день Нурок мне прислал письмо, прося меня извиниться перед пианистом. Я послал Иовановичу очаровательное, но не извинительное письмо, а на Нурока рассердился. В результате мои вещи не пошли, я же перестал бывать у «современников». Впрочем, Винклер, бывший на этом концерте, рассказывал, что концерт был очень неудачный и что Иованович, игравший Медема, играл его прескверно. Канкарович рассказывает, что он где-то познакомился с Каратыгиным. Каратыгин говорил ему, что я очень талантлив и даже больше того, но не обуздан музыкой и характером, и мнения о себе большого… Вот так! 12 марта Вторая репетиция глаголевских танцев состоялась через несколько дней после первой. Петри заболел и не пришёл. Мы репетировали с Лёсечкой solo. Впрочем, репетировали не особенно долго. Мы пошли пить чай в пустую квартиру её сестры, тут же, через площадку лестницы. Выпили tête-à-tête в маленькой столовой чай, пошли ещё чуть-чуть потанцевали, я должен был сыграть ей что-нибудь своего сочинения (кажется, «Отчаянье»), от чего она пришла в восторг, а я её проводил до дома, и мы расстались. Всё это оживлённо, весело, мило и корректно, но всё-таки с маленькой ледышкой. Таков уж, вероятно, характер Глаголевой. Она богато, очень богато одарена, но меня берёт сомнение, симпатична ли она? В субботу, седьмого февраля, я, по строгому настоянию, явился к девяти часам. Гости должны были начать собираться в десять. Бал был в училище. Все были в костюмах и в масках. В маске был и я, что мне очень не нравилось, так как я совсем не привык к этому наморднику и терял быстроту соображения. Впрочем, скоро все сняли свои маски, так как узнали друг друга. Я почти никого не знал, держался в стороне и наблюдал, за что впоследствии получил выговор от Глаголевой: — Вы держали себя, как композитор, а не как клоун: я вами недовольна. Я протанцевал маленький Pas d'espagne с Глаголевой и кончил тем дело. Она танцует, как священнодействует; оттачивает каждое па и совсем не разговаривает. Как раз наоборот, чем я – я никогда особенно не стараюсь, но зато болтаю без умолка. Главную роль играл там Петри, дирижировавший танцами и наряженный чёртом, много шумевший и оживлявший общество. |