Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
О, какая же это была правильная больница! Наверное, так в мечтах обжоры выглядит Институт питания! Для начала из погреба доставался домашний головокружительный ледяной квас на изюме, который никто не запрещал вылавливать и есть. И селедки соленой и копченой сколько хочешь! Мне кажется, мы именно там узнали азы арифметики, считая хребты от съеденных кусочков селедки на своей и бабушкиной тарелках. Она разделяла наши вкусы! После селедки из крошечной морозилки доставалось домашнее, в тряпочке, сало с жующейся шкуркой. И можно есть без хлеба! А потом грибы! Соленые чернушки, крепкие и хрустящие, переложенные пластинками засолившегося вместе с ними чеснока и политые душистым постным маслом! И опять – от пуза! И все это с картошкой, мятой с жареным луком. Что еще надо для счастья, если знаешь, что в гардеробе припрятаны шоколадные медальки и мешок грецких орехов! Никакого пошлого супа или вульгарных котлет (хотя у бабы Цили мы от них ни разу не отказались). И ведь что удивительно: нам было только хорошо и никогда – плохо. Не болело от ледяного кваса горло, не крутило пузо от этой адской смеси, а было сплошное счастье! Потом, наевшись, мы шлялись по соседям, выслушивали коммунальные сплетни и дрязги, наблюдали изнанку обычной, но незнакомой нам жизни, и это было ужасно интересно. Иногда нам задавали довольно гнусные или провокационные вопросы на еврейскую тему и гадко трактовали наши ответы, но это случалось нечасто – все-таки Малаховка прививала от антисемитизма. В основном это были бытовые глупости, да мы и не очень их тогда понимали и улавливали, так что праздника это нам не портило. Зато у соседей попадались другие дети, то младенцы, то ровесники, под ногами крутились щенки, в клетках пели канарейки – чистый рай! Дома-то все изучено и нет такого разнообразия. Казалось, жизнь бабы Души и тети Тали – мечта, можно только позавидовать! А на самом деле половина родни бабы Души сгинула при раскулачивании, она воспитывала шестерых своих детей и четырех приемных. Двое своих умерли в младенчестве, а остальных тянула старшая – тетя Таля, похерив так свою собственную личную жизнь. Она была с детства глуховатая, очень стеснительная и робкая, совершенно безответная и безотказная и при всей своей безрадостной, нищей и вообще-то чудовищной жизни сохранившая удивительную способность любить всех и прощать всё всем. Кто на ней только не ехал, кого она только не пестовала, не обстирывала, за кем только не ухаживала. И им же за это говорила спасибо и этим была счастлива. После войны, похоронив деда, бабушка Душа, Таля и вдова папиного брата с крохотной дочкой переехали в Малаховку и поселились в этом доме друг у друга на голове, потом туда же вернулся мой демобилизовавшийся папа. Старший папин брат жил в Москве, двое усыновленных ребят не вернулись с фронта, а еще двое осели в других городах и у бабушки почти не появлялись. А средний папин брат, Андрей, сгорел в танке и числился пропавшим без вести. Именно поэтому на 9 Мая мы стремились к бабушке и Тале. За годы после войны не раз возникали свидетели гибели дяди Андрея, приезжали его однополчане, но формально он так и числился без вести пропавшим, и в бабушке это поддерживало надежду, что он найдется и как-нибудь приедет. Баба Душа и Таля цеплялись за каждую послевоенную историю удивительных возвращений, которые служили доказательством не просто возможности такого чуда, а обоснованности их ожидания и обязательной будущей встречи. |