Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
Было продано все, и собрана приличная сумма. Дед, обшивавший в том числе и городское начальство, знал, как и к кому стучаться, и буквально накануне прихода немцев была куплена разбитая, списанная теплушка, которую быстро подлатали, и был объявлен сбор. Мужчины, про которых любили потом говорить, что они в войну в Ташкенте отсиживались, на самом деле к этому моменту, если еще были живы, отсиживались в окопах, танках, на передовой, а дед в это время собирал их жен, матерей и детей – родни было море, да и друзья с соседями присоединились. Маленькой моей маме даже любимую куклу дед не разрешил взять, сказал, что на это место может сесть ребенок. Так что набились как сельди в бочку. Остались только те наивные оптимисты, которые рассчитывали на немецкую культуру с милосердием. Они их на себе почувствовали 30 апреля 42-го, падая с простреленной головой в шахту 4–4-бис. Из тех наших близких, кто остался, а было их порядка тридцати человек, в живых остался один мамин двоюродный брат, которого спрятала его ясельная нянька. А те, кто послушал деда, кряхтя, рыдая и чертыхаясь, втиснулись в ту теплушку и под обстрелами, бомбами, голодая, в тесноте и грязи, но доехали до Казахстана, высадились на станции Отар и дожили до возвращения в освобожденный Сталино. Тут мне хочется на минуту остановиться. Я не раз уже говорила об этом и не могу не повторить, как трудно переоценить то отношение и ту готовность, с которыми приняла несчастных беженцев тогда Азия, разделив с ними скудный хлеб и жалкий кров, став для многих не только временным убежищем, но и нередко новым родным домом, поддержав стариков и растерянных женщин, обогрев сирот и пройдя общий со всеми путь. В отличие от более поздних нас, снобистски кривящихся и возмущающихся понаехавшими джамшутами и равшанами, там оказавшихся в безвыходном положении людей встречали без предубеждения и куда гостеприимнее. Мои близкие всегда вспоминали жизнь в Казахстане с огромной благодарностью и нежностью. Казахстан распахнул свои двери приезжим, даже плохо понимая, кто именно нагрянул. Бабушка рассказывала, что пустившие их на постой хозяева быстро нашли с ними общий язык и одобрительно говорили: «Хорошо, что вы к нам попали! Вы люди как люди, хорошие, добрые люди. А вот говорят, ябреи приедут – тогда беда, из детей малых будут кровь выпускать и пить для здоровья!» Бабушка уж не стала хозяев пугать и объявлять, что «ябреи» уже тут. Вообще вся это сумятица, ужас, путаница, переселение народов порождали массу самых разных ситуаций, в основном трагических. Близкие теряли друг друга, отставали от поездов, заболевали, и их снимали на полустанках, распределяли членов одной семьи в разные жилые пункты. Кто-то все время кого-то искал, поэтому больше всего жизнь кипела на станциях и вокзалах. Моя великая кулинарка бабушка пекла простые лепешки и посылала маму на вокзал угощать вновь прибывающих и выяснять, нет ли кого из Сталино и есть ли оттуда новости, особенно об оставшихся близких. Однажды это едва не кончилось бедой. Десятилетняя мама подошла к очередным приехавшим и начала их расспрашивать. Оказалось, что они из Сталино. Назвав свою фамилию, мама вдруг услышала: — Ааааа, Соня, портного дочка, приемная… Мама оцепенела. Дело в том, что бабушка родила ее на четырнадцатом году супружества, так что у непосвященных могли родиться любые фантазии. И хотя мама была как две капли воды похожа на своего отца и купалась в родительской любви, как любой долгожданный и выстраданный ребенок, она сразу начала вспоминать ссоры с родителями, какие-то обиды, незаслуженные, как ей казалось, упреки и наказания, так что, пока дошла от вокзала домой, была уже уверена, что она действительно приемная. |