Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Тому, кто наивно попытался бы следовать сознанию, воспитанному на немецком классицизме и тенденциях его развития вплоть до модернизма, малые формы Дебюсси показались бы милыми ремесленными поделками, а гладкость тембра – гедонистической слащавостью. Все немецкие педанты реагировали так на французскую музыку. Чтобы правильно слушать Дебюсси, нужно учесть критику, которую эти малые формы – немецкое высокомерие охотно путало их с жанровыми пьесами – выдвигают против метафизического притязания немецкой музыки. Музыкальной физиогномике Дебюсси присуще подозрение, что грандиозный жест посягает на статус духа, тогда как дух обеспечивается скорее воздержанием от этого жеста. Преобладание чувственного звучания в так называемой импрессионистской музыке меланхолически-игриво подтачивает несокрушимую немецкую веру в самостоятельность духа. Но критические и полемические черты Дебюсси и всей западной музыки тем самым оказываются сопряжены и с некоторым заблуждением относительно сущностных аспектов музыки немецкой. В 1830-е годы появился пародист, который называл себя Бетхове; не знаю, кем он был, англичанином или французом. Во всяком случае, по тому, как остроумно он исполнял что-то на рояле и какими бурными аплодисментами встречала его публика, можно легко представить, как не только Вагнера, но втайне и Бетховена воспринимают по ту сторону Рейна – как варварски самодовольное бахвальство, эстетическое поведение, которому недостает светских манер. На фоне такой ограниченности по обе стороны Рейна указание на универсальность музыки может показаться несколько надуманным. Эта универсальность не является простым и само собой разумеющимся обстоятельством – она требует размышлений над моментами, разделяющими нации. Против социологии музыки неизменно выдвигают возражение, что сущность музыки, ее чистое в-себе-бытие, не имеет ничего общего с ее вплетенностью в общественные условия и состояния. Подобное désinteressment[277] облегчается тем, что на общественные факты в музыке нельзя просто указать пальцем, как, скажем, в романе XIX века, хотя социология искусства в немузыкальных сферах давно используется для интерпретации художественных приемов, а не просто ищет наглядного и очевидного социального содержания[278]. Беспечное благородство Макса Шелера, который в социологии знания грубо отделял социологически осмысленное отношение духовных обстоятельств к фактам – тогда это называли бытийственной укорененностью – от их якобы чистого духовного содержания, не заботясь о том, что в само содержание проникают те самые «реальные факторы», сорок лет спустя провоцирует желание, уже без всяких философских притязаний, перенести на музыку такое представление, которое, игнорируя собственную нечистую совесть, пытается защитить музыкальное от осквернения чем-либо внешним по отношению к искусству или от низведения, в чьих-то политических интересах, до идеологии. Но эта апологетическая тенденция опровергается тем, что предмет музыкального опыта сам по себе выражает нечто общественное; что содержание, лишаясь этого момента, оскудевает, теряет нечто неизбывное и неизгладимое, благодаря чему искусство вообще становится искусством. Воспринимать музыку Дебюсси без этого национального момента, который в качестве противостояния немецкому духу по сути составляет дух Дебюсси, – значит не просто изымать из ткани этой музыки ее суть, но и одновременно урезать ее. Тем самым она была бы оттеснена обратно в салон и в область светской любезности, к которой она близка не больше и не меньше, чем великая немецкая музыка – к сфере власти и возвеличения. Тем, в чем Дебюсси превосходит дивертисмент[279], совершенно не притязая при этом на абсолютное, он становится благодаря своему национальному звучанию. Оно и воплощает это эмфатическое притязание на абсолютное непосредственным образом, вобрав его как нечто отклоненное. Но это не информация, не домыслы о Дебюсси, а формальный аспект его композиторства. Тот, кто не замечает этого, остается профессионально глух к чему-то большему в музыке, чем воплощенная техника. Если это «большее» называется универсализмом, то открывается он лишь тому, кто осознает конкретную общественную сущность и тем самым ограниченность музыки. Она становится универсальной, не абстрагируясь от содержащихся в ней пространственно-временных моментов, но лишь благодаря их конкретизации. Социология музыки – это исследование сущности музыки, не ограничивающееся ее технологическими обстоятельствами. Конечно, эта сущность выражена и в них. Музыкальное познание, демонстрирующее сообразность уровню своего предмета, должно уметь читать изгибы музыкального языка, нюансы его формы, то есть технологические особенности, так, чтобы в них можно было выявить такие моменты, как национальный – у Дебюсси. |