Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Очевидным знаком общественного аспекта кризиса оперы является уже то, что в Германии после 1945 года оперные театры, возведенные на месте разрушенных, во многом так напоминают кинотеатры, будучи лишены одной из самых характерных эмблем старого оперного театра – ложи. Архитектурный облик зданий противоречит значительной части того, что в них играют. Открытым остается вопрос, способно ли вообще общество на тот acte de présence[145], который имел место в опере во времена зрелого либерализма XIX века. Тогда еще настолько консервативно цеплялись за абсолютистские традиции, что просцениум в некоторых парижских театрах вплоть до 1914 года возвышался над самой сценой, так что на нем могли располагаться или принимать знакомых привилегированные зрители. Подобного рода секуляризация придворного стиля несла в себе нечто фиктивное, разыгрывающее само себя, как, кстати, и все монументальные и декоративные формы буржуазного мира. Тем не менее самоуверенной буржуазии долго удавалось чествовать себя и наслаждаться собой в опере. На музыкальной сцене символика ее власти и ее материального подъема соединилась с ритуализацией меркнущей, но при этом исконно буржуазной идеи освобожденной природы. Однако общество после Второй мировой войны, как хорошо известно, идеологически слишком нивелировано, чтобы осмелиться так явно демонстрировать свои культурные привилегии массам. Society[146] старого образца, экономически поддерживавшее оперу, в которой оно обретало себя духовно, едва ли еще существует, а новая роскошь стыдится выставлять себя напоказ. Несмотря на царящий экономический расцвет, чувство бессилия и даже страх перед потенциальным конфликтом с массами вошли в плоть и кровь индивида. Поэтому дело не только в том, что развитие музыки оставило оперные театры и их публику так далеко позади, что контакт с новым, то самое трение, от которого могла бы родиться искра, стал редким исключением. Социальные условия, а с ними стиль и содержание даже традиционной оперы настолько далеки от сознания зрителей, что есть все основания сомневаться, воспринимается ли она еще в принципе. Вряд ли можно ожидать от широкой публики понимания эстетических условностей, на которых она основана, и перенести, вероятно, даже предполагаемого ею возвышенного уровня. А то, что опера предлагала массам в XIX веке, и еще раньше, в венецианских, неаполитанских и гамбургских постановках XVII века, – помпезные декорации, впечатляющее зрелище, пьянящие краски и чувственные соблазны, – всё это давно перекочевало в кино. Оно настолько материально превосходит оперу, а последняя настолько превосходит его духовно, что ничто из ресурса оперы уже не способно с ним конкурировать. К тому же можно заподозрить, что именно перспектива эмансипированной буржуазии в опере, господство индивида, возвышающегося над гнетом порядка, – мотив, который объединяет «Дон Жуана» с «Зигфридом», «Леонору» с «Саломеей»[147], – теперь находит не отклик, но в лучшем случае сопротивление у тех, кто разочаровался в индивидуальности или не подозревает о ее существовании. В свое время «Кармен», «Аида» и «Травиата»[148], в своей страсти протестуя против общепринятой черствости, взывали к человечности, а музыка при этом непосредственностью своего звучания будто заменяла саму природу. Вероятно, сегодняшние завсегдатаи оперы совсем не помнят об этом: идентифицировать себя с презренной femme entretenue[149], тип которой уже давно исчез, сегодня так же сложно, как и с оперными цыганами, влачащими жалкое существование карнавальных масок. Иными словами, между современным обществом, включая тех, кого оно делегирует в качестве оперных зрителей, и самой оперой разверзлась яма, и отнюдь не оркестровая. |